— Повторяю: по чьему мнению? — он прищуривается. — По мнению бунтовщиков из внешних секторов или по мнению того, кто стоит за этим вертолетом, возникшим из ниоткуда и исчезнувшим в никуда? Как удобно: и те, и другие желают мне смерти — и мятежники, и те, кто с ним сотрудничает. — Он выплевывает последнее слово с таким отвращением, будто его сейчас вырвет, и в моей голове вспыхивает догадка. Ему страшно. Его лицо осунулось, черты заострились от крайнего напряжения. Он начинает лихорадочно перерывать книжные полки, швыряя на пол книги и справочники.

Я делаю шаг вперед, обходя валяющиеся на полу тома.

— Вы не можете основывать нападение на целую территорию лишь на догадках, отдавая приказ уничтожить её. Это сделает вас Королем террора, и…

— И меня будут бояться, как и должно быть, — перебивает он. Наклонившись, он выдвигает ящик стола, достает карту королевств и расстилает её перед собой. — Мое имя должно парализовать их до такой степени, чтобы они даже помыслить не смели о предательстве или нападении.

Он делает очередной глоток скотча, заливая алкоголем любые крупицы рационального мышления. Я делаю глубокий вдох; им движет не разум, а чистая паранойя.

— Погодите. Внешние сектора бунтуют не потому, что хотят убить Короля. — Образы истощенных тел, запертых в яме, снова сдавливают мне горло. — Они голодают, Ваше Высочество. Вы знаете, каково это — умирать от голода? Умирать от жажды? Не иметь чистой одежды? Спать на обледенелых улицах в мороз? Вы знаете, каково это — оказаться взаперти на Арене и быть вынужденным убивать, чтобы выжить?

Он переводит взгляд на меня, и его лицо мрачнеет.

— С чего бы мне должно быть не все равно?

Я хватаю ртом воздух, вновь слыша эти холодные, безразличные слова. «С чего бы мне беспокоиться о людях, которым плевать на меня?» Я сжимаю кулаки, с трудом сдерживая порыв схватить его за плечи и встряхнуть, заставив прийти в себя.

— Потому что именно поэтому они и нападают на вас.

— Они нападают на меня, потому что хотят моей смерти, — упрямо повторяет он.

— Потому что они голодны, и потому что вы заставили их драться друг с другом в яме, как цирковых зверей!

Он постукивает пальцем по столу:

— И разве это так ужасно?

— Конечно, это ужасно! Они были… — я осекаюсь, ком в горле мешает дышать, — …они были в отчаянии! Неужели вы не чувствуете ни капли сострадания?

— Ни единой капли, — отвечает он без колебаний. — А у них была хоть капля сострадания, когда меня с самого детства силой гнали на Арену? — Его маска апатии начинает понемногу трещать. — Нет, никто не проявил милосердия. А когда отец избивал меня, а весь двор закрывал двери и продолжал работать как ни в чем не бывало? — Он делает шаг вперед. — Никто не проявил сострадания. А когда на коронации мой собственный брат приставил к моему горлу меч, собираясь перерезать его? Никакого сострадания. — Он делает еще один шаг, приближаясь ко мне вплотную. Вены на его шее вздулись, лоб прорезали глубокие морщины. — Ни у кого из них никогда не было ко мне жалости, и я уж точно не стану терпеть всё это молча. Они увидят ад, тебе ясно?

Я приоткрываю рот, по коже пробегает мороз. Яростная буря бушует в его темных глазах, она захлестывает меня, выбивая почву из-под ног. Это не тот человек, который дрожал в каморке спальни, нет… это результат чего-то, что пустило глубокие, уродливые корни в его памяти.

Тук-тук-тук. Короткий стук в дверь нарушает тишину.

— Войдите, — шипит Эдоардо, не сводя с меня глаз.

Мне нужно отойти, пока нас не увидели так близко друг к другу. Я опускаю взгляд и делаю несколько шагов назад, прижимаясь спиной к стене; в моей голове путается тяжелый клубок мыслей.

— Ты звал меня? — Анна входит в комнату. Синий боевой комбинезон подчеркивает изгибы её тела, с каждым шагом она источает густой аромат жасмина.

Эдоардо подходит к расстеленной на столе карте:

— Собирай вещи.

— Я что-то упустила или ты меня выставляешь? — она скрещивает руки на груди.

— Завтра утром ты отправляешься в Гренландию.

Нет. Я бледнею, сердце начинает бешено колотиться, а тяжелый камень в груди заставляет меня делать глубокие, судорожные вдохи.

Она выгибает брови:

— Ты все-таки решил прислушаться к моей просьбе?

Он указывает пальцем на точку на карте, и она подходит ближе.

— Я хочу, чтобы ты координировала войска.

— Погоди… я просила у тебя разрешения найти Лавинию, — удивленно возражает она.

— И ты сможешь сделать это во время атаки, которую возглавишь во имя Королевства Америка. А теперь, если ты закончила со своими дурацкими расспросами, сядь. Я детально изложу тебе план.

Ясмин

— Ясмин, тебе нельзя оставаться голодной, — бормочет Нанук. Он подносит вилку к моим губам. — Открой рот, — шепчет он, но я стискиваю зубы и отворачиваюсь. Я отказываюсь проглотить хоть кусочек.

Он вздыхает, и звон вилки, опустившейся на тарелку, заполняет тишину.

— Это упрямство ни к чему не приведет. Сама ведь знаешь?