— Они знают правила, Верховный жрец. Нет необходимости, — я поворачиваюсь к нему.

Он поправляет очки на переносице, уголки его губ приподнимаются в самодовольной улыбке:

— Полезно освежить им память, иначе они никогда не воспримут вашу власть всерьез. Не станут уважать вас. Как и всегда, я прошу у вас полного доверия, Сир.

Его глаза следят за каждым моим движением, ловят каждую эмоцию и мельчайшую трещину в броне. Стервятник, готовый сожрать мою плоть при малейшем намеке на неуверенность. Я отвечаю слабым кивком. Жрец дает знак дежурному солдату; тот подходит ближе, выслушивает шепот на ухо и стремительно бросается к ступеням, ведущим к яме. Привычные цепи жадно сдавливают мне горло. Указательным пальцем я ослабляю галстук, а другой рукой подношу бокал к губам. Я позволяю терпкому вину облегчить мои мысли.

Камера крупным планом снимает Жреца, сжимающего микрофон обеими руками, пока позади него шеренга гвардейцев принимает боевую стойку.

— Любой, кто откажется драться, будет приговорен к смерти, — повторяет он.

Бах. Бах. Бах. Бах. Бах.

Крики раздирают Арену, кровь разлетается во все стороны. Кровавая бойня мгновенно перерастает в хаос: толпа сбивается в кучу, пытаясь найти место подальше от снайперов. Камера фиксирует разбросанные по земле тела: пулевые отверстия во лбу, на щеках, шее и груди, разинутые рты и застывшие от ужаса лица. Гвардейцы вмешиваются, подбирают трупы и вытаскивают их из ямы.

Жрец нарушает тишину:

— Повторяем еще раз: любой, кто откажется драться, будет приговорен к смерти. Любой, кто сдастся, будет приговорен к смерти. Любой, кто воспротивится, будет приговорен к смерти.

Камера выхватывает уцелевших, перепачканных грязью и кошмаром. Они тупо смотрят на лужи крови, оставшиеся от их товарищей. Некоторые с трудом поднимаются на ноги — их бьет такая крупная дрожь, что они спотыкаются на ровном месте. Другие так и остаются лежать в параличе.

— Еще вина, Сир? — голос Вирджинии звучит как тихий, едва уловимый шепот.

Я киваю и пододвигаю бокал к ней. Пока она наполняет его, в её глазах сквозит абсолютная пустота — взгляд, которым она смотрит на знать, Жрецов, а теперь и на меня. Трибуны взрываются аплодисментами и криками; выжившие начинают драться друг с другом со слезами на глазах.

Я беру бокал.

— Скрывай это лучше. Твоя ненависть написана у тебя на лице.

Её костяшки пальцев белеют, но она лишь безмолвно склоняет голову. Тот, кто плохо её знает, никогда не уловит моменты, когда её самоконтроль дает трещину. И сейчас она борется изо всех сил, чтобы не выдать себя и удержать маску. Но её ведет всё сильнее. Глаза прикованы к экрану, губы напряжены, дыхание прерывистое. Я перевожу взгляд туда же, куда смотрит она: мужчина хватает с земли камень и бросается на другого, нанося удар по затылку. Один раз, два, три, четыре… восемь… десять раз.

— Ох, я так и знала, что они дикари! Посмотри на них, дорогой, — щебечет дама в первых рядах, касаясь плеча сидящего рядом мужчины. Если мне не изменяет память, эти двое из второго сектора.

— Он же ему череп размозжит! И после этого они еще спрашивают, почему мы против открытия секторов… Это просто животные, — ворчит её спутник, брезгливо кривя нос.

Я слегка наклоняю голову. Значит, вот как они смотрели на нас, когда на Арене были мы. Как на животных.

Группа мужчин зажимает у стены двоих мальчишек. Те держатся за руки, пока тот, что справа, не разжимает пальцы и не толкает своего товарища вперед, подставляя под удар.

— Гарри! — стонет упавший мальчик со слезами на глазах. — Мы же выросли вместе! — кричит он, но удары тут же заставляют его умолкнуть.

Предательство, паника и ужас насыщают алчность трибун. Толпа рукоплещет и беснуется, отбросив всякие приличия.

— Довольно… — шепчет Вирджиния тихим, дрожащим голосом. — Довольно, — задыхается она, и одинокая слеза скатывается по её щеке.

— Отвернись, — шиплю я сквозь зубы. — Ты понимаешь, чем рискуешь, или мне нужно повторить?

Она не двигается. В её зрачках отражается экран, от которого она физически не может оторваться. Это очень плохо. Она подставляет себя под удар на поле, кишащем врагами. Я поднимаюсь и заслоняю её собой, пряча от чужих любопытных глаз.

— Ваше Высочество, вы же не собираетесь останавливать их на самом интересном месте?

— Достаточно, Верховный жрец. Они усвоили урок, извинения приняты. Перевяжите раненых и сверните эту…

Мощный рокот сотрясает Арену. Земля под моими ногами дрожит, время словно замирает. Я поднимаю голову: черный вертолет рассекает небо, зависая прямо над нами.

Что за… кто это?

Я прищуриваюсь. Тысячи листовок летят в яму, падая прямо на головы окровавленных мятежников.

— Да что здесь, черт возьми, происходит? — рявкает Верховный жрец справа от меня.

Вертолет разворачивается, и поток ветра уносит листовки на трибуны. Одна из них пролетает прямо передо мной, и я без колебаний ловлю её.