Почти слишком поздно Макани поняла, что он мог увидеть в ней не так глубоко, как она увидела в нём, что он, возможно, не знает о ней ничего, кроме того, что у неё есть сила, похожая на его. Если она выкажет отвращение или страх, если назовёт его мерзостью, он тут же станет её врагом — и вычисление в его глазах превратится в ядовитое намерение. Если же он подумает, что она упивается своим диким талантом, как упивается он, что она разделяет его презрение к обычному человечеству, — она выиграет время, чтобы придумать, как с ним справиться… или как от него уйти.

Он откинулся в кабинке.

— Вот почему ты так меня встряхнула, когда я впервые увидел тебя, — помимо твоих очевидных чар.

Окидывая взглядом других посетителей и снующих официантов, Макани сказала так, словно они с ним сообщники и никак не могут оказаться по разные стороны:

— Осторожнее с тем, что ты говоришь.

— Не беспокойся о них, — сказал он. — Я никогда не беспокоился. И никогда не буду.

— Всё равно будь осторожнее, — настояла она и допила пиво до дна. Потом сказала то, что, казалось, сказала бы, будь она и вправду холоднокровным экземпляром вроде него. — Нечего пугать овец. Мне нужно ещё по кругу.

Едва Макани это произнесла, как их официантка появилась так, будто ей приказали подойти, и Рэйнер заказал две бутылки Corona и два свежих, запотевших бокала.

— Когда к тебе впервые пришла сила? — спросил он.

— В шестнадцать. Через два месяца после того, как ты видел меня на пляже. А тебе сколько было, когда это случилось?

— Четырнадцать. Кто-нибудь знает?

— Кто бы поверил? Зачем мне говорить? А ты кому-то говорил?

— Чёрта с два. Это как быть взрослым в мире беспомощных детей — только если притвориться таким же ребёнком, как они, ты там просто царишь на площадке.

Она взглянула на соседние столики и сказала:

— Потише, ладно? Может, по сравнению с нами они и дети, но дети бывают злыми, как змеи, и их в разы больше.

Переходя на сценический шёпот, который, вероятно, разносился не хуже его обычного голоса, Рэйнер сказал:

— Я буду скрытен, как исповедник.

Она свирепо посмотрела на него.

— Я серьёзно.

— Знаю. Очень мило.

Он наклонился вперёд, перестал изображать сценический шёпот, но говорил не тише, чем раньше.

— Так что именно приносит тебе прикосновение?

Она не смела сказать, что видит в людях зло, их тёмные и самые тёмные секреты. Потому что за считаные секунды прочла его насквозь, она выдала свой дар за то, что знала его даром. Она говорила тихо, пока лгала:

— Я вижу их самую большую проблему на данный момент — то, что их тревожит и раздражает.

— С таким ты можешь стать всем лучшим другом.

Она улыбнулась.

— Они думают, что я такая чуткая и заботливая.

— Ты и выглядишь чуткой и заботливой.

— Да пошли они, — сказала она.

— В любых отношениях у тебя колоссальное преимущество — особенно если на самом деле тебе на них плевать. Сладко, а?

— Сладко, — согласилась она. И всё сильнее убеждалась: он не понимает, насколько глубоко она его прочла, а он не прочёл её так же.

Официантка вернулась с двумя холодными бутылками пива и двумя запотевшими бокалами.

— Уже готовы заказывать ужин? — спросила она.

— Пока нет, — сказала Макани. — Дайте нам десять минут.

— О, конечно, не спешите.

Когда официантка ушла, Макани спросила Рэйнерa:

— А у тебя? Что приходит к тебе с прикосновением?

— То же, что и к тебе. Их главная проблема, то, чем они одержимы. Может, у неё непристойно богатый муж, которого она ненавидит, — и ей нужно, чтобы он исчез навсегда. А может, это богатый муж: у него жена куда моложе, ошибка, и она родила ему ребёнка, которого он никогда не хотел, а развод обойдётся слишком дорого. Я решаю их проблемы.

Он наклонил бутылку и налил пиво в бокал.

— А какова моя главная проблема, Макани? Что ты увидела, когда взяла меня за руку?

Теперь, когда это было ей выгодно, она сказала часть правды.

— Ты уникален. У тебя нет проблемы. По крайней мере я не увидела ничего, что тебя тревожит или раздражает.

— И ты увидела, что у меня есть сила.

— Скорее почувствовала, поняла — больше, чем увидела. Почти как электрический удар. Он бы сбил меня с ног, будь я на ногах. Как и ты, я всегда думала, что есть… только я.

— Ни у кого из нас не должно быть проблем, разочарований, — сказал он. — С этой силой я — король мира. А ты — королева среди миллиардов бестолковых простолюдинов.

Он наклонился вперёд и посмотрел на неё с желанием, которое раньше она принимала, а теперь оно вызывало у неё тошноту.

— До того, как ты взяла меня за руку, до того, как мы коснулись друг друга, я спросил, веришь ли ты в судьбу. Ты сказала, что иногда задаёшься вопросом. Ну вот, теперь ты знаешь. То, что мы должны были встретиться, то, что мы должны были захотеть друг друга ещё до того, как поняли, что мы похожи… — это и есть само определение судьбы.