Пока действие разряда ослабевало, она лежала ничком, повернув голову вправо, и смотрела на него так, как побитая собака смотрит на того, кто её мучил: со страхом и тлеющей, неутихающей обидой.

— Я впервые увидел тебя два дня назад, — сказал он.

Если бы она рассасывала минеральную таблетку — особенно железо, — это объяснило бы привкус ржавчины во рту.

— Ты была у супермаркета, несла пакет с продуктами к своей крутой тачке. Ты меня не видела, зато я сразу тебя узнал — по тому давнему дню на Оаху.

Хотя она закрыла глаза, желая, чтобы он исчез, призрачные образы этого ублюдка будто плавали на внутренней стороне век — возможно, последствие разряда.

— Я тогда чуть не подбежал к тебе, но что-то меня удержало. Может, интуиция. Не знаю. Но меня так распёрло, я был на таком взводе… Я хочу сказать — один взгляд, и у меня встал, девчонка, точно так же, как ты меня заводила, когда тебе было всего шестнадцать, — я едва мог идти.

Она открыла глаза. Ящик с ножами казался в миле над ней.

— Потом я проследил за тобой от супермаркета до дома. А вчера, когда ты поехала на работу со своей собакой, я несколько часов провёл здесь, в твоей хате. Тебе нужен хороший замок. В общем, я узнал тебя получше.

Беснуясь от бессилия, Макани с усилием собрала себя, села и прислонилась спиной к шкафчикам.

— Вчера ночью ты домой с собакой не возвращалась. Где он?

Она ему не ответила.

— Эй, ну не надо так. Мы в этом вместе, Макани. Поговори со мной, — сказал он приятным голосом, от которого угроза становилась ещё страшнее. — Или я разнесу этот тазер о твои губы и посмотрю, смогу ли заставить их дымиться.

— Я знала, что сегодня поеду на сёрфинг. Я оставила собаку у подруги.

— Боб. Так его зовут — это написано на мисках для еды и воды.

— Да. Боб.

— Порода какая — лабрадор?

— Да.

— Чёрный как уголь, старина Боб. Ты любишь старину Боба, да?

— Он хороший пёс.

— Может, после того как я убью тебя, я убью и его. Особенно если ты ещё раз меня унизишь — как в ресторане. Ещё покалывает?

— Нет.

— Встать и идти сможешь, когда я скажу?

— Да.

— Ладно, объясню, что тут только что было. Это был первый раунд. Это моя любимая игра. Исход не под вопросом, но мне всё равно в кайф в неё играть. Я люблю игру в три раунда. Дольше — уже скучно. У мышки есть три попытки, если они вообще чего-то стоят. Ты понимаешь, кто здесь мышка?

— Я.

— Не слишком сложно было догадаться, да? А кто выиграл первый раунд — знаешь?

— Ты.

— Я. Кот. Ты знаешь, как часто мышь побеждает?

— Никогда.

— Печально, но факт. Зато у меня ещё никогда не было мышки с острыми зубами — как у тебя.

Он встал со стула, подошёл к ней и задвинул ящик с ножами.

— Вставай, сладкая. Я провожу тебя до машины.

Ей, по нескольким причинам, совсем не хотелось, чтобы он к ней прикасался. Она испытала облегчение, когда он не попытался помочь ей подняться.

Несмотря на всё, что говорил Спаркс, Макани никак не могла до конца поверить, что он действительно отпустит её.

Держа тазер в правой руке, он проводил её в гостиную, где она оставила чемодан. Она подняла его.

Как долго он был в доме, наблюдая за ней так, что она ничего не знала? Видел ли он, как она переложила деньги?

Без двадцати тысяч наличными ей пришлось бы пользоваться Visa и American Express — но она подозревала, что он найдёт способ вычислить её, если она будет расплачиваться картами. Пластиковые деньги оставляют след.

Спаркс открыл дверь, Макани вышла на крыльцо, он вышел следом. Он проводил её до машины на подъездной дорожке и смотрел, как она кладёт чемодан в багажник.

Над Тихим океаном небо украшали перистые облака — они светились багрянцем низкого солнца и были испещрены лиловыми пятнами, напоминая узоры крови и синяков, которые висели в галерее безумного сознания Рэйнерa Спаркса.

Он распахнул водительскую дверь, и когда она села за руль, сказал:

— Придумай хитрый план, девчонка. Дай мне достойный бой. Умчи подальше, поживее. Сделай это интересным. До завтрашнего утра у тебя время. Потом — раунд второй.

Она завела двигатель, и он захлопнул дверь.

Когда она выехала задним ходом с дорожки, то увидела его белый «Мерседес»-внедорожник: он стоял по другую сторону улицы, в полуквартале от дома.

Переводя рычаг с заднего хода, она увидела, как он поднялся на крыльцо и уселся в одном из кресел-качалок — будто её дом был его домом. Он помахал ей и начал раскачиваться.

Она всё ещё смотрела на него, когда вдруг он исчез. Кресло продолжало качаться.

Хотя он навязал ей свою волю, вычёркивая себя из её осознания, она не чувствовала в голове ни чужого присутствия, ни малейшего касания.

На крыльце пустое на вид кресло всё качалось. Качалось и качалось.

8

Названная в честь ветра