«Мерседес» помог ей окончательно развеять остатки сомнений насчёт ужина. Деньги её не слишком занимали: жила она просто, а от дедушки по материнской линии у неё был траст — чуть больше, чем скромный, — который перешёл к ней, когда ей исполнилось двадцать, почти шесть лет назад. Уже через пять лет после того, как она открыла своё дело, машины, выходившие из её мастерской, среди хот-роддеров стали легендой; она могла набрать заказов столько, сколько хотела. Внедорожник Рэйнерa Спаркса имел значение только в одном: он служил доказательством, что Рэйнер не из тех бордхедов, которые ютятся с пятью такими же сёрф-бездельниками в разваливающемся трейлере, живут на пособие по инвалидности, добытое мошенничеством, и существуют лишь ради волн. Макани любила культуру сёрфинга, это сообщество, но там хватало придурков, и влюбиться в одного из них было бы не менее саморазрушительно, чем пойти поплавать в охлаждающем пруду при атомной электростанции.

Сев за руль, захлопнув дверь и запустив двигатель, Макани улыбнулась, вспомнив его мальчишескую реакцию на то, что она согласилась. Высокий, накачанный, красивый, смешной, милый и, похоже, успешный. Может, он наконец-то и был тем самым.

Когда они впервые коснутся друг друга, она, возможно, узнает в тот же миг, её ли будущее — Рэйнер Спаркс. И что ещё она узнает в момент соприкосновения — кожа к коже, — так это единственное оставшееся облачко над прекрасным ужином.

2

В отчаянной попытке сбежать с Гавайев

Макани могла доехать до ресторана за три минуты, но ехала десять — петляла по жилым улочкам мыса Пенинсула-Пойнт, нарочно делала крюки, возвращалась на те же места; по лобовому стеклу непрерывно пробегали кружевные узоры солнечных бликов и лиственных теней, а она вспоминала свою жизнь на Гавайях.

Прошло всего шесть лет, но те дни и те места уже казались нитями и узорами в гобелене сна: тропические леса и ананасовые поля, и спящие вулканы — древние боги, уснувшие, но не теряющие бдительности; внезапные дожди и бесчисленные водопады гор Ко’олау; освежающие пассаты…

Она скучала по всему этому. Иногда на неё накатывал целый длинный день печали — так остро она вдруг понимала, что рай её детства и юности понемногу выцветает, истончается в ткани её души.

Больше всего она скучала по матери и отцу. По двоюродной бабушке Локемеле. По бабушке Колокеа. По дяде Пилипо, который предпочитал, чтобы его называли по-английски — Филип. По сестре Дженис. По брату Роберту, который отзывался только на своё гавайское имя — Лопака.

И по всем остальным тоже — и по родным по крови, и по друзьям, которых она оставила там.

Но с шестнадцати лет жизнь среди стольких любимых людей становилась для неё всё труднее и труднее. Тогда, в шестнадцать, её дар — или, может быть, проклятие — обрушился на неё внезапно и без всяких объяснений. Этот дар заключался в том, что от одного лишь прикосновения она узнаёт самые тёмные секреты других людей.

Её семья и друзья были хорошими людьми, старались жить достойно и внимать другим. Но ангелами они не были — ни один из них. Они были людьми, со слабостями и недостатками. Как и сама Макани. По сравнению с тем, какие мерзости творились в этом падшем мире, желания её близких, их минутная зависть, их неблагородные порывы выглядели почти невинными. И всё же это нежеланное знание меняло то, как Макани смотрела на каждого; чтобы сохранить в себе прежний образ тех, кого любила, — тот, что был у неё до того, как пробудилась эта сила, — она всё реже брала их за руки, почти не целовала и даже отдёргивалась от их прикосновений.

Год за годом становилось хуже: со временем она сделалась ещё чувствительнее к текущему — сиюминутному — самому тёмному секрету любого человека, которого знала слишком хорошо. С близкими и друзьями уже не требовалось касаться кожи. Стоило кому-то по-дружески положить ладонь ей на плечо — и сквозь одежду к ней просачивались тлеющая обида или неблагородное желание, занимавшее человека в тот миг.

Однажды, потеряв парня, чьей любви добивалась, Дженис позавидовала голубым глазам Макани, доставшимся от их ирландца-отца, и капризно — по-детски — пожелала младшей сестре такого несчастья, которое лишит её красоты.

Роберт, настаивавший, что он Лопака, как-то раз разозлился из-за того, что сослуживец получил незаслуженное повышение. Он страстно желал придумать способ подставить этого человека — так, чтобы его уволили за какой-нибудь проступок.

Зависть Дженис прошла бы. Она любила Макани не меньше, чем Макани любила её. Ни одна из них не причинит другой вреда и не станет радоваться чужому несчастью. Точно так же Роберт был слишком нравственно цельным, чтобы хоть как-то воплотить своё недостойное желание.