Она была выше и уже человека, серая, глянцевая, и на месте лица у неё находилось ровное гладкое место. С длинных рук её стекало, да она и сама сочилась всем телом. Ей не хватало воды, чтобы поддерживать свою форму, и она это знала. Существо двинулось к Славе.

– Корни, – сказал я, и лес мигом ответил.

Из склона под тварью взметнулись корневища старой ели, оплели её поперёк туловища и по рукам и растянули над землёй, оторвав от лужи, от последней влаги. Тварь забилась беззвучно, страшно, всем телом, и там, где корни держали её, тело начало сохнуть и сереть пепельным.

– Соль! – рявкнул Слава уже в голос и сам же ударил первым.

Бить горстями он посчитал ниже своего достоинства. Охотник вспорол торбу ножом и обрушил на растянутую тварь весь мешок разом, с головы, как гасят огонь песком, и туда же, следом, высыпал пол торбы сухого речного песка. Существо под этой сухой лавиной осело, истончилось и посыпалось, и через десяток ударов сердца в корнях висела одна серая пустая шкура, лёгкая, как осиное гнездо.

Второй твари подняться не дали вовсе. Тишь ударила её взглядом ещё в луже, в тот самый миг, когда над водой нависли плечи, и тварь застыла глянцевым горбом, а корни вынули её из воды, застывшую, и держали в воздухе, пока она не высохла сама, тихо, как сохнет на заборе бельё.

Весь бой уложился в то время, за которое человек прочитает страницу.

Мы немного постояли в молчании и вслушивались. Поток за валом Виктора опал обратно в русло и шёл дальше как ни в чём не бывало.

Об отступлении здесь не шло и речи, я это понимал ясно. Поток просто потерял двух тварей и продолжил движение.

Я подошёл к висящей в корнях шкуре и осмотрел её, не касаясь.

Тварь с берега, которую мы сушили вчетвером у реки, была слеплена из воды и совсем малой горсти живого. В этой живого сидело куда больше, чем в той. Сквозь пепельную шкуру, там, где у неё должна была быть сердцевина, проступал плотный тёмный сгусток размером с два кулака, и я знал, из чьих запасов этот сгусток был набран. Подобные существа ходили по моей земле вовсе не для дозора. Они кормились и подрастали.

– Барин, – сказал Слава негромко.

Он стоял, вытянув перед собой правую руку, и смотрел на рукав. Там, где стекавшая с твари вода плеснула ему выше рукавицы, сукно выцвело добела.

– Рука как? – спросил я.

– Целая, – он пошевелил пальцами, сжал кулак, разжал. – Не достало до руки. Рукавица защитила.

Он её стянул и осмотрел со всех сторон, кожа её изнутри тоже стала белёсой, высохшей в жесть. Слава хмыкнул, сунул её за пояс белым пятном наружу и затянул ремень.

– Пусть висит, – сказал он. – Для памяти. Чтоб не совал руки куда не следует.

– Барин, – Виктор говорил, глядя на поток, и ружьё из рук не выпускал. – Вода в гору не идёт. Никогда и нигде. Её вели.

– Вели, – согласился я. – Смотри сам. Засаду поставили не на русле, где мы ждали бы её, а на обходе, на который мы должны были свернуть, увидев поток. Нас читали на два хода вперёд. А для этого нужны глаза. И я знаю, кому они принадлежат.

Посмотрел вниз, на склон, по которому мы поднялись, и тот уставился на меня десятком мелких луж, тусклых под серым небом, самых обыкновенных, мимо которых мы шли всю ночь. Тишь обходила каждую из них по дуге.

– Лужи, – сказал я. – Каждая на этой земле теперь чей-то глаз. Вот почему василиск водил нас петлями. Запомните оба: с этой минуты воду не переступать никакую, хоть бы в ней воробью по колено. Обходить так, как Тишь огибает.

Дальше мы придерживались этой стратегии, перевалили гребень, прошли через ельник и вернулись на маршрут в версте выше по склону, и там, на первом же сухом взлобке, я снял сумку, потому что почувствовал спиной то, чего чувствовать было нельзя. Сумка промокла у меня на спине насквозь.

С нижнего её шва, когда я поднял её на вытянутой руке, сорвалась капля, за ней вторая, и падали они не вниз.

То есть вниз, конечно, гравитация в этом мире работала исправно. Только упав на мох, капли собирались в бусины, замирали на секунду, словно осматривались, а потом трогались с места и ползли все до единой в одну сторону. Вверх по склону, между стеблями, огибая хвоинки, они сползались друг к другу, сливались в бусины покрупнее и уходили туда, где за деревьями, в темноте, шла к ущелью вода.

Мы смотрели на это втроём, и никто не говорил ни слова, потому что объяснения этому не было. Одно я понял твёрдо: предмет за моей спиной знал эту дорогу лучше нас всех

К ущелью мы вышли на сером рассвете.

Последнюю версту подъёма сумка капала уже на ходу. Я слышал это сквозь скрип ремней.

Исток открылся нам с последним поворотом, и я остановился. Озерцо за эти дни обмелело на добрую треть. Вокруг воды кольцом лежала полоса обсохших камней, тёмных по старой кромке и светлых по новой, и по этой светлой полосе было видно, как быстро уходит вода.

А на обсохших камнях, у самой воды, спиной к нам сидел человек.