— Фу. — Я бы села, да некуда. Я крутанулась на месте, переводя взгляд со стены на стену… и вдруг заметила: на фасадной стене, той, что видна из приёмной, поверх крестов были выведены петлями цифры. Мозг не сразу сложил их в дату: семнадцатое июля. Та же дата, что мелькнула на фреске в моей карте в тот первый день, когда я разговаривала по телефону. — Зачем они написали дату?

Он помрачнел.

— Ни зачем.

Я поджала губы. Не хотелось спорить, но никто не станет выводить огромную дату на стене просто ради забавы. Сегодня пятница, одиннадцатое июля. Семнадцатое — это следующий четверг. Что должно случиться в тот день?

Товар начал мерить шагами комнату, а потом ответил на мой невысказанный вопрос:

— Они хотят, чтобы я принёс десятину. Открыто примкнул к ним, встал на их сторону.

— На какую ещё сторону? — Я не могла представить Товара под влиянием какого-то главаря банды. — Они хотят, чтобы ты лечил только своих? Или работал бесплатно?

— Всё сложнее. — Он остановился, взгляд стал задумчивым. — В этот раз они не тронули подсобку. И не подожгли здание. Это было предупреждение.

— А семнадцатое? — снова спросила я.

— Это для меня. — Он подошёл к стене с цифрами и приложил к ним ладонь. Протёр — верхний слой сырой краски смазался. Вздохнул и вытер руку о брюки.

— Но почему именно ты? — У меня были свои догадки. Возможно, они хотели, чтобы он перестал отдавать кровь вампирам. — Кресты… и кровь… — осторожно начала я. Вчера я видела Йоргена, я знала, что вампиры рядом. Я была в этом уверена.

Он оборвал меня, тяжело вздохнув:

— Хватит.

В нём сейчас было столько усталости и злости, усталости от этой злости, что я не стала давить. Теперь моя очередь было пожалеть его.

Я обошла комнату. Два боковых креста были причудливо разукрашены: в них угадывались и кельтские, и греко-православные мотивы, витиеватые, пёстрые. Центральный крест был простым, строгим, серо-стальным. Сначала я подумала, что его не успели доделать, но линии были чёткими, тени проработанными. Может, в этой нарочитой простоте и был замысел?

Я уже набрала воздуха, чтобы задать ещё один вопрос, но он остановил меня жестом.

— Пожалуйста. Уходи. — Он махнул в сторону выхода и ушёл вглубь клиники в подсобку.

***

Я опустилась на ступеньки у входа, не зная, куда ещё податься. Если уйти далеко, можно заблудиться, а краски, чтобы закрасить эти кресты, у меня всё равно не было.

Мне было жаль его, пусть он и доктор. Эта клиника была его детищем, а «Три креста» взяли и растоптали её и не только его, но и всех, кто здесь работал и кому здесь помогали. Вот почему они ударили по этому месту, а не по его дому, где бы тот ни был. Личное насилие он бы просто стряхнул с себя или перенёс молча, он из таких людей.

Но насилие, направленное на его дело, на его людей? Это самый подлый удар.

Я ни разу не видела, чтобы он поступал неправильно, когда речь шла о пациентах или своих сотрудниках. И тут до меня дошло, я тоже в их числе. Ещё одна заблудшая душа, которую он взял под крыло. Он взял меня на работу, чтобы защитить. И ходил со мной до станции. Обычно такая опека раздражала бы, но сейчас я почти не замечала её. Было приятно чувствовать, что кому-то не всё равно. Это давало ощущение безопасности.

Что, если сейчас как раз та страница в книжке-игре «Выбери себе приключение», где я решаю забыть всё, что было раньше, и принимать вещи такими, какими мне их подают? Не лезть с расспросами, не тревожить спящих собак, не терзаться из-за того, что мой начальник вроде как неравнодушен ко мне и, кстати, весьма недурён собой. Если не считать того, что мама умирает, это звучало почти как счастье.

Эдуардо вернулся, неся стул из приёмной.

— Доставка стула, — объявил он, и я подвинулась, пропуская его внутрь, тем самым спасая себя от дальнейших нелепых мыслей.

***

Стулья понемногу возвращались в течение всего утра. Их находили в самых странных местах: на крышах домов, на заброшенных пустырях. Коллеги пустили слух: если кто найдёт стул — несите сюда.

Страховой агент приехал на удивление быстро и принялся фотографировать разгром. После этого я весь остаток дня расстилала на полу рулоны бумаги — той самой, которой мы застилаем смотровые столы, — и слой за слоем покрывала стены белой краской.

День уже клонился к вечеру, когда в дверях появился мужчина. У него самого на шее не было татуировок, зато у двоих парней, вставших по бокам от него, они были.

У него были коротко стриженные чёрные волосы, и держался он так, будто привык, что все его слушают. На нём была чёрная рубашка на пуговицах, чёрные джинсы и чёрные ковбойские сапоги. На груди, поверх рубашки, висела золотая цепь с крупным кулоном, форму которого я не могла разобрать. Катрина, едва его увидев, метнулась за доктором Товаром, а потом осталась в подсобке. Остальные замерли. Люди отложили кисти.

— Я пришёл сразу, как узнал, что тут случилось, — произнёс мужчина, когда доктор вошёл в комнату.

— Ценю вашу заботу, отец Мальдонадо, — ровно ответил Товар.

— Пастор Мальдонадо, — поправил тот, оглядывая помещение. — Очевидно, кресты призваны скомпрометировать нас, хотя мы тут ни при чём.