Тиллинхэст положил вещь на прикроватную тумбочку и шагнул ближе. Он просунул одну руку между затылком девушки и подушкой, приподнимая её к себе. Он замер — какой лучший способ сделать это? Указательным пальцем Тиллинхэст коснулся нижней губы девушки, слегка надавил и наблюдал за её лицом в поисках реакции. Её глаза всё ещё двигались под веками, но она не показывала признаков осознания его присутствия.

Он снова нажал, оттягивая губу вниз, пока не увидел нижние зубы. На мгновение он испугался, что она может укусить его. Он передвинул палец вверх, пока не увидел и верхние зубы. Зубы были ровными и прямыми. Сейчас у людей очень хорошие зубы. К лучшему — от плохих зубов можно умереть. Передние выглядели крепкими, здоровыми, возможно, нуждались в чистке. Но зуб был с заднего ряда.

Тиллинхэст зацепил большой палец за подбородок девушки и приоткрыл ей рот. Теперь он видел все нижние зубы, до самого конца. Все были на месте, все выглядели целыми и здоровыми. Её рот был очень розовым. Он не видел верхних зубов и не мог придумать, как на них посмотреть. Он изменил хватку на её нижней челюсти и смог засунуть указательный палец ей в рот, проводя им по зубам, чтобы нащупать промежутки.

Все её зубы были на месте. Он не чувствовал промежутков, не видел других пломб. И зубы девушки были меньше того, который он снова поднял и осмотрел. Он принадлежал кому-то другому. Тиллинхэст снова увидел в своём воображении номер в гостинице, чёрную жидкость, просочившуюся в ковёр, испачкавшую ванну и унитаз, высохшую на коже девушки. Затем он положил зуб в карман и выкинул воспоминание из головы.

Теперь девушка дышала быстрее, но свист в груди был не сильнее, чем был весь день. Тиллинхэсту пришло в голову, что девушка не ела и не пила с момента прибытия в его дом. Он почувствовал небольшой приступ вины: он так был одержим своей фантазией о том, что может с ней происходить, что забыл должным образом заботиться о ней. Он был на грани того, чтобы выбежать из дома, доехать до магазина, купить — что бы он купил? Он уже не знал. И в любом случае, она была без сознания. Она не будет есть. Она, вероятно, даже не сможет пить. Является ли это само по себе признаком? Он снова задумался, не отвезти ли её в больницу и покончить со всем этим. Но он не мог, было слишком много намёков, слишком много подсказок, которые он едва осмеливался интерпретировать. Тиллинхэст приложил тыльную сторону ладони к её лбу. Он был холодным, а кожа сухой. Он спустился вниз и вернулся к своему столу. Ему казалось, что даже отсюда он слышит её дыхание. Было ли это необычно? Он не мог сказать.

Ему хотелось сидеть там, с ней, присматривать за ней так, как родитель присматривает за больным ребёнком. Но ведь лучше, не так ли, оставаться внизу, подальше от неё, чтобы у неё было своё пространство и чувство уединения. Так было правильно.

Бумаги лежали перед ним: новое распоряжение в запечатанном конверте, список его жертв, текстом вниз, и стопка исписанных листов, измятых от чрезмерного давления ручки. Он взял их и пролистал до последнего листа, где оборвалось его письмо.

Он снял колпачок с ручки и снова начал писать.

Я впервые встретил Лину Браун совершенно случайно, всего через несколько дней после похорон моих родителей. Я был в большом смятении из-за их смерти, но приезд наших немногих друзей на погребение и суматоха принятия церкви и дома не давали мне времени ни на что, кроме как слепо идти вперёд, едва осознавая свои действия.

Все уехали на следующий день после похорон, и я впервые остался один в доме. Солнце садилось. Мой отец никогда не пил, но я знал, что он держал небольшой запас в шкафу в своём кабинете для развлечения гостей и как тонизирующее средство, как некоторые люди в те дни использовали вино. Я достал графины, один с креплёным вином, другой с каким-то тёмным спиртным, которое, как я полагаю, могло быть бурбоном, и за вечер осушил их оба.

Это был мой первый раз в кабинете отца без его надзора, и я воспользовался этой свободой, чтобы просмотреть его вещи. Моя рука сначала потянулась к —  Здесь Тиллинхэст оборвал себя и зачеркнул последнее, незаконченное предложение. Я был мужчиной двадцати пяти лет, несмотря на свою наивную натуру и неопытность, и соответственно я —  Он снова остановился, зачеркнул написанное. Как это сказать? Что сказать? Что он мог вынести сказать? Лицемерие было словом, которого я тогда не знал, и это была не та концепция, которая пришла мне в голову, когда я просматривал книги отца. Конечно, я нашёл разделы его коллекции самыми удивительными. Хотя мои руки горели, когда я листал спрятанные тома, я возвращался к ним с всё возрастающей частотой и интенсивностью в последующие недели, побуждаемый к дальнейшему —  Снова он оборвал, зачеркнул последнюю фразу и продолжил. Казалось, у моего отца были свои греховные интересы, и когда первоначальный шок от обнаружения таких материалов прошёл, я обращался к ним много раз.  Он остановился. Продолжил. Что-то проснулось во мне, что я не мог подавить и что был плохо оснащён понимать.