Шаги, подумал Тиллинхэст, по гравию перед домом. Он уронил ручку, и она скатилась со стола на пол. Его рука свело от письма, глаза щипало. Он закрыл их и прижался костяшками пальцев к векам. Тиллинхэст поднялся с места и выглянул в маленькое окно кабинета, выходящее на подъездную дорогу и его припаркованную машину. Он приблизился к окну, следя, чтобы тот, кто торчал снаружи, не увидел его. Когда он встал плечом к стене, окно в футе перед ним, Тиллинхэст остановился. Затем, очень медленно, всё время глядя в окно, он наклонился вперёд.

Глава восьмая

Снаружи стоял мужчина, чуть поодаль от фасада дома, вытянув шею, чтобы заглянуть в окна верхнего этажа.

Тиллинхэст выпрямился, снова прячась. Его не заметили. Но ему удалось хорошо разглядеть мужчину, стоящего перед домом, и он узнал его. Он был на кладбище, разговаривал с женщиной в красном пальто. Разговаривал с Сарой, сказал себе Тиллинхэст. С Сарой. Та же длинная чёрная куртка, те же вьющиеся волосы, собранные в хвост на затылке. Блестящие кольца из нержавеющей стали на пальцах.

Было много таких, как он, людей, которые торчали на кладбище, где находилась могила Лины, и других подобных, которые делали отпечатки надгробий с помощью мясной бумаги и мела, разбрасывали мусор, безделушки и пивные банки. Но этот мужчина был первым, кто пришёл к дому. Тиллинхэсту это не понравилось.

Он вышел в коридор и поднялся по лестнице, по верхнему коридору и в комнату девушки. Там не было окон на переднюю часть дома, но два выходили в сад сзади. Тиллинхэст осторожно подошёл к окнам, осматривая лужайку внизу — там никого не было. Успокоенный, он задёрнул шторы. Они порвались, когда он их закрывал: ткань стала хрупкой от времени и солнечного света. Придётся так.

Тиллинхэст подошёл к девушке, которая лежала неподвижно в кровати. Её дыхание всё ещё было тяжёлым, и она снова потела, одеяло было сдвинуто набок, обнажая грудь. Он снова подоткнул его ей на плечо. Она пошевелилась, но не открыла глаз. Затем он посмотрел на камин и подивился тому, каким глупым он всё ещё может быть, даже после всего этого времени, всей этой практики оставаться незаметным.

Там горел огонь, а это означало, что из трубы шёл дым, и дым этот, безусловно, был виден мужчине внизу. В нежилых домах не бывает огня. Иногда перед ними стоят машины, это нормально, но никогда — огня. Ни в камине, ни дыма из трубы.

Ничего нельзя было поделать. Закрыть огонь не имело смысла. Стоило ли продолжать сидеть тихо? Стоило ли выйти и встретиться с мужчиной? Какой в этом был смысл? Он сел, скрестив ноги, у кровати девушки и прислонился спиной к ней. Он будет ждать здесь, слушая её дыхание. В нём всё ещё слышался свист. Это был плохой знак? Он не мог сказать, не мог вспомнить. Возможно, он никогда и не знал. Ей, казалось, не становилось хуже, но она была очень больна. Возможно, ему следовало всё бросить и отвезти её в больницу. Но затем он передумал. А что, если он прав? Что, если это оно? Он должен был знать. Он должен был знать, как это происходит, что произойдёт. Он был один, некому было следить за ним, некому было успокаивать его или слушать его дыхание, или подтыкать одеяло у его плеч. Возникло чувство, похожее на обиду, на решимость.

Огонь почти погас к тому времени, как он встал, вышел из комнаты и подошёл к концу коридора, откуда открывался вид на переднюю часть дома. Мужчины там не было. Тиллинхэст обошёл верхний этаж, переходя из комнаты в комнату, выглядывая из окон, высматривая его во дворе, по бокам дома, в саду. Он даже зашёл в спальни своих родителей, которых обычно избегал. Не было никаких признаков мужчины. Он ушёл.

Тиллинхэст вышел на подъездную дорожку, когда начали сгущаться сумерки. Он видел неровности в гравии там, где стоял мужчина. Что-то привлекло его внимание у стены из сайдинга. Он поднял это: это была пластиковая обёртка от шоколадного батончика. Он взял её внутрь — заперев входную дверь на замок — и положил в кухонную печь, где она сморщилась и исчезла.

• • •

В тот вечер шум сверху снова привёл его в комнату, где находилась девушка. Она выбросилась из кровати и лежала лицом вниз на ковре. Тиллинхэст поднял её обратно и осмотрел на предмет травм от падения. Синяки не казались хуже, чем раньше. Он заметил, однако, что один из её кулаков был очень крепко сжат вокруг чего-то.

Он взял её руку в обе свои и осторожно нажал большим пальцем на её согнутые кончики пальцев. Хватка девушки была сильной, и это показалось Тиллинхэсту странным: остальное тело было неподвижным, ноги и руки вялыми, голова покоилась на подушке. Но сжатые пальцы не поддавались. Тиллинхэст осторожно увеличил давление — он не хотел случайно сломать девушке руку. Медленно, медленно пальцы разжались, и что-то упало из её руки на простыни.

Это был зуб, коренной, с широкой, кратерированной коронкой, сужающейся к заострённому треугольному корню. Зуб животного? Нет, Тиллинхэст поднёс его ближе к лицу, чтобы посмотреть на верхнюю часть зуба, заполненную сероватой амальгамой. Они же не ставят пломбы животным, не так ли?