В первый раз я кукушкой недолго проработала. Наверное, то было лишь пятое мое задание. Лишь пятая моя попытка немного растянуть времялинию. Все мои роли — молодые женщины, вероятно, потому, что Хронографистка считает их более удобными мне. С той поры я играла много ролей во множестве эпох — как вообще посчитать, сколько мне теперь лет спустя столько жизней? Но моей лучшей ролью остается Гвиневера. Я ее отыгрываю мастерски, чтобы меня снова послали назад.

Мое подвенечное платье вышивали три мастерицы из Корнуолла, словно три богини судьбы, и на его подготовку ушло два месяца. Его покрывали стилизованные цветки — лилии знаменуют чистоту, а розы означают любовь. Ничего подобного ему никогда еще не видывали в Корнуолле, и некоторые фрейлины шептались, что стиль его скорее франкский. Пока мы стояли в ожидании подписи моего отца под брачным соглашением, я видела отражение собственной красоты в глазах Артура. Он в ту пору еще в меня не влюбился: в принцессу Корнуолла — возможно, однако не в меня.

В нашу брачную ночь я осознала, что король-то немногим опытней меня. В конце концов, он до этого в основном пытался выжить, будучи бастардом Утера, и затем консолидировал королевство. Ему всего двадцать три, но выглядел старше. Он сражался в битвах и возглавлял людей. Не было у него времени на прелести. Пришлось их совместно отыскивать и создавать.

Вечерами, сиживая у очага в Камелоте, он говаривать будет так:

— Гвини, расскажи мне историю, что-нибудь корнское. Сказку или про великанов что-то.

Я потянусь в ее память или припомню что-то сама из баз данных Последней Библиотеки, где изучала все, что было доступно по истории Британии VI века; порой я не нахожу разницы. Где мой разум, а где ее сознание? И расскажу ему историю. На середине рассказа он смежит веки, утомленный бесконечными хлопотами урегулирования склок разных фракций королевства. Я стану гладить его по волосам, по лбу, пробегусь пальцем по носу. В десятый, в пятнадцатый раз буду размышлять: Вспомни это, когда станут тебя уверять, будто я неверна. Вспоминай меня такой, когда наш мир разлетится в щепы.

Я помню нашу беседу в Камелоте. Бароны совсем от рук отбились, склонные драться друг с другом, а про сопротивление саксам на юге, как Артуру бы хотелось, и думать позабыли. Он понимал, какую угрозу это несет: наемники, которых там поселили римляне, регулярно вторгались в королевство Артура. Попробуй тут ему скажи, что настанет день, когда англы и саксы станут совместно биться с французами.

— Ступай к народу, — сказала я.

Он озадаченно взглянул на меня.

— Ступай и поговори с людьми напрямую. Как поступали римские сенаторы.

Мерлин, я тебе признательна за классическое образование, которое ты ему дал. Я увидела, как вспыхивают идеей его глаза: можно в обход баронов и их склок обратиться напрямую к людям! Такой подход сделался краеугольным камнем его дипломатии. Ты же помнишь, это ранее средневековье, феодализм еще не слишком утвердился. Британия по-прежнему — остров свободных людей, у которых свое мнение, пускай и догматичное. Если сумеет повести народ за собой, не останется баронам ничего, кроме как следовать за ним.

Временами он отводит пряди с моего лба и смотрит на меня с такой любовью, что мне кажется, будто я сейчас утону в его глазах.

— Когда я женился на тебе, Гвини, то обрел куда больше ожидаемого. О, моя супруга, любовь моя, королева моя.

И поцелует меня с такой нежностью и полнотой, словно всю душу свою вложит в этот поцелуй.

Да, не удерживаюсь я от мысли. Ты получил двоих по цене одной, удачная сделка. Гвиневеру и Джанель. Прекрасную принцессу Корнуолла и ее имплант из мира, где представительская демократия уже потерпела неудачу, где богатые обитают в космосе, а люди на нижних ярусах кашляют и спотыкаются в коричневом тумане, неслышимые, заброшенные. Прости, если в словах моих слышится горечь. Понимаю, он любил меня в ней, но любил и ее во мне — ее красу, ее изящество, ее породу. Он бы не влюбился в официантку с северной окраины Нью-Кливленда.

Я однажды спросила у какого-то библиотекаря, что чувствуют хозяева, к которым мы подселяемся, осознает ли подстилающая меня Гвиневера мое присутствие.

— Лишь как часть себя самой, — ответили мне. — Вы понуждаете ее к определенным действиям, тем или иным решениям. Вы подобны импульсу ее разума, своего рода совести, указывающей королеве, как поступить. Но доступа к вашим мыслям, если вас это интересует, она лишена.

Любил ли он ее или меня?

Наверно, в конечном счете это не имеет значения.