— Пап, если бы ты просто выслушал...

— Нет, это ты меня послушай, Каллиопа. Я сквозь пальцы смотрел на твои капризы и беготню вслед за братцем-неудачником. Хватит. У тебя есть время до среды, чтобы оказаться дома.

Глаза щиплет от слез, но я упрямо сглатываю их. Так продолжалось всегда: «Каллиопа, сделай то», «Каллиопа, сиди смирно», «Каллиопа, Каллиопа, Каллиопа!» Терпеть не могу собственное имя.

До позорного краха отношений с бывшим подобные жестокие слова и требования заставили бы меня сломаться. Я бы сделала все, что велят, лишь бы сохранить видимость мира, но возвращаться к прежнему кошмару не намерена. По крайней мере, без какого-то шага навстречу с их стороны. Хоть бы намекнули, что способны понять мою точку зрения... Неужели так трудно?

— Пап, я не вернусь домой, — сглотнув подступивший к горлу ком, я делаю глубокий вдох.

Так и вижу перед собой картину: великий Харрисон Рейер лишился дара речи от выходок собственных отпрысков. Словно по часам, я мысленно считаю до пяти.

— Каллиопа Элизабет Рейер, ты вернешься домой! — гремит он. — Надоело, что вечно позоришь нашу фамилию. Что ты, что братец. После всего, что я сделал, вот твоя благодарность? Так относишься к собственной семье?

Я пытаюсь сморгнуть слезы, но прекрасно понимаю: бороться бессмысленно. Закрываю лицо руками, пока из динамика продолжает литься безжалостный поток обвинений.

— Ты просто неблагодарная паршивка! Наверняка шляешься с какими-нибудь шлю...

Звонок обрывается как раз на тех словах, которые, к счастью, больше не услышу, вот только отключила телефон не я...

Медленно подняв глаза, я сталкиваюсь с ошеломленным взглядом Адама, сжимающего в руке телефон. Я даже не услышала, как он вошел: должно быть, опять оставила дверь незапертой.

— Обещаю, я буду прилежнее запирать дверь, — шмыгаю я, изо всех сил стараясь не разрыдаться.

Адам со вздохом качает головой.

— Калли.

— Я... — толком не знаю, как объяснить происходящее. Адам прервал всякие контакты с родителями сразу после того, как его отобрали в низшую лигу. Отец никогда не повышал на меня голос – вплоть до того дня, когда брат съехал.

Старший брат крепко сжимает меня в медвежьих объятиях, и я, честно говоря, даже не вспомню, когда меня так обнимали в последний раз. Настоящие, искренние объятия, в которых можно выплакать душу.

— Я ничего такого не сделала, Адам. Клянусь, — всхлипываю я.

— Знаю, Калли, знаю, — и он действительно знает. В детстве Адаму сполна доставалось от отцовских словесных оплеух, да и не только их. Не виню брата за то, что ему и в голову не приходило, будто следующей мишенью стану я. Когда Адам уехал, ему было девятнадцать, а мне только-только исполнилось двенадцать. В то время все еще оставалась «папиной дочкой».

— Он часто так с тобой разговаривает? — я открываю было рот, собираясь ответить, но брат опережает. — Впрочем, я и сам знаю ответ. Черт возьми, Калли, так вот почему ты переехала?

Адам ходил вокруг да около заветного вопроса с той самой секунды, как я постучалась в дверь. Уж не знаю, боялся ли он спросить напрямую или просто слишком сильно терзало чувство вины за то, что в свое время меня оставил.

Полностью вычеркнув родителей из жизни, со мной он связь поддерживал. Но о семье мы не заговаривали никогда. Точка.

— Отчасти, — и я нисколько не лгу. Каждый разговор с родителями все ближе подводил к опасной черте. Как ни странно, не их нападки стали той самой последней каплей, переполнившей чашу терпения.

Наконец разомкнув объятия, Адам кладет ладони мне на плечи и заглядывает прямо в глаза.

— Больше никогда не отвечай на его звонки, Калли. Не разговаривай с этим человеком. Вообще забудь об их существовании.

— Но они же наши родители, Адам...

— Биологически – бесспорно. Но можно ли назвать родителями тех, кому на собственных детей плевать с высокой колокольни? Нет, — он слегка встряхивает меня за плечи, пока по щекам катятся слезы. — Но мне ты небезразлична, и я тебе говорю: вычеркни.

Я понимаю: Адам прав. За те несколько месяцев, что мы не общаемся, душевных бурь в жизни изрядно поубавилось. Больше не просыпаюсь по утрам с ощущением, будто я полное ничтожество, однако втайне все еще надеюсь на чудо – вдруг когда-нибудь они захотят выслушать. Порой безумно хочется встряхнуть отца и закричать: «Пожалуйста, выслушай, удели мне всего пять минут!»

— Обещай, Калли.

Я медленно киваю.

— Обещаю.

— Вот и ладно, — отпустив мои плечи, он снова вздыхает. — Я вообще-то пришел разузнать о планах на День благодарения. Теперь-то точно знаю, чем ты заниматься не будешь.

— Угу, — утирая слезы со щек, я пытаюсь прогнать гнетущее чувство неуверенности в себе. До отцовского звонка так и не решила окончательно, ехать ли на праздники домой. Подобные торжества в доме Рейеров неизменно обставлялись с особым размахом: наступала пора поить и кормить по высшему разряду богачей да влиятельных политиков.