— Нет, не слишком.

— Ну, тогда я всё равно скажу. Фолетт не захотела твой подарок. Твоя «Русалочка» закончила с отрезанной головой. Прости. Я тоже думала, что Фолетт со временем успокоится, забудет, но нет… Хотя сегодня она и делает всё, чтобы скрыть это от меня, держать меня на расстоянии, она как никогда одержима местью. Она разыскала сына Видама и кружит вокруг него, как богомол. Если бы ты только видел, с какой любовью смотрит на неё этот большой кудрявый кретин! Она также нашла последнего свидетеля, но больше ничего не захотела мне рассказывать, кроме того, что он всё подтверждает. Ты действительно был на мостике в тот вечер в компании парня в чёрной кофте…

Жоселин не отвечает сразу.

Ты подробно описала мне каждое его движение, Нина. У тебя нет от меня никаких секретов. Ты показала мне, как морщится лоб моего отца, словно он пытается вызвать цунами в своём уме и вытащить воспоминания из самых глубин бездны. Ты показала мне, как он сжимал губы так, будто собирался проглотить половину волосков своей бороды, и как его глаза пытались не обращать внимания на окружающий пейзаж — уродливые, холодные, бетонные набережные, полная противоположность тем, что на противоположном берегу, на правом берегу, — совершенно новые после прохождения парусников «Армады Свободы.

— Прости, Нина, я не помню этого парня. Помню только, что Мая уже упала, когда я прибежал. А потом прибыли спасатели. А что было между тем — я не знаю, я уже не помню, не могу сказать тебе, прошло ли три минуты или полчаса…

— Четверть часа, Джо. Всего-то четверть часа. Было бы хорошо, если бы ты вспомнил! Было бы хорошо, если бы у тебя было что рассказать Фолетт, чтобы она перестала строить домыслы.

— Но я же тебе говорю, что…

— Так придумай ей что-нибудь. Что угодно. Раз мы никогда не узнаем правду, то почему бы не придумать такую, которая нанесет как можно меньше вреда.

Джо дует на ладони, берет еще один круассан — ты же не притронулась к своему, Нина —, затем смотрит на шумное шествие демонстрантов, а потом следит взглядом за голубями, кружащими вокруг силоса. Ты мне все рассказала, Нина, даже когда предложила моему папе солгать — только ты одна могла на такое решиться!

Ты смотришь на свой круассан с отвращением.

— А в остальном, Джо, у меня есть хорошая новость.

— Ах… А у меня, скорее, плохая…

— С какой начнем?

Джо не колеблется.

— С плохой!

Джо бросает последний взгляд на голубей, равнодушных к крикам демонстрантов. Птицы танцуют, а колонна проходит мимо. Затем она начинает говорить.

— У меня рак.

Твои руки сжимают круассан так, что он превращается в кашу.

— Ты… Ты…

— Успокойся, я лечусь. Я подозревал это, знаешь. Алкоголь, доки, где каждый день вдыхаешь ещё больше дерьма, чем выкуривая пачку сигарет… Рак не застал меня врасплох, он ещё малыш, я разберусь с ним, прежде чем он разберётся со мной.

— Я могу… Я могу сказать об этом Фолетт?

— Нет… Лучше не надо. Я лучше напугаю её, чем вызову у неё жалость. Да и я ещё не умер.

Ты ничего не обещала, Нина. Ты всё-таки рассказала мне о раке папы. Это глупо, как ты сама говоришь, — этот страх людей вызвать жалость. Это просто неуместная гордость!

— А твоя хорошая новость? — спрашивает мой отец.

— Мне как-то странно тебе сейчас об этом говорить сейчас.

Колонна на мосту наконец поредела. Последние несколько демонстрантов замыкают шествие, не торопясь, чтобы довести до бешенства полицейские машины, которые едут за ними шагом, с включенными мигалками.

Ты колеблешься.

— Давай, выкладывай, — нетерпеливо подталкивает Джо.

— Еще нет.

— Ещё не что?

— Я беременна!

Папа чуть не подавился последними крошками круассана. Голуби вокруг него взлетели, испугавшись его хриплого голоса, похожего на голос людоеда.

— Что? Тебе же всего девятнадцать лет!

— Да. Но я этого хотела.

— Твой парень в курсе?

— Почти… В общем, скоро узнает.

— А Фолетт?

— Думаю, она узнала об этом даже раньше меня!

Ты права, моя Нина, моя соучастница, моя близняшка, моя кошечка, я всегда это знала, и я так боялась, что ты не дождешься своих восемнадцати лет, что не дождешься того самого «хорошего папы» — и Карим, надеюсь, именно он и есть тот самый, — я так много боролась вместе с тобой, и Бене помогала мне каждый раз, когда ты отдавала себя незнакомцу на одну ночь, с надеждой, что этот малыш станет для тебя вторым шансом.

Проходит последний демонстрант, бросает вызов десяткам полицейских взглядом и кричит им: Все вместе, все вместе.

Ты рассеянно наблюдаешь за ним, потом опускаешь взгляд на раздавленный полумесяц, свисающий на конце твоей руки, и роняешь его.

Сразу же десятки голубей устремляются к нему, чтобы съесть его.

32 Видам