Тишина после этого была как в каньоне, глубоком и бесконечном. Я слышал в ней все. Шелест листьев. Далекий плеск воды о камень. Мое собственное дыхание становится поверхностным.

Ее пауза ранила сильнее, чем "да".

Я пытался спасти ее от этого. “Ничего страшного, если ты скажешь ”да"".

Она по-прежнему ничего не говорила.

Так я и сделал.

“Иногда я теряю себя,…когда меняюсь”.

Ее взгляд обратился ко мне, мягкий, но непроницаемый. - Они болезненные? - тихо спросила она.

Я поколебался, затем кивнул. “Да. Но не так, как ты думаешь. Это не кричащая боль. Это больше похоже на ... горящий насос в спортзале. Кровь становится жидкой, все разбухает. Мышцы, нервы, инстинкты. Каждая клеточка просыпается и начинает выть.”

Я почувствовал, как ее пальцы скользнули вниз по моему животу. Недалеко. Это было едва заметное движение, но оно помогло мне успокоиться. Напоминание о том, что я был не одинок в этом воспоминании.

Бланш слегка ухмыльнулась. - Я могу это подтвердить.

Это вызвало у меня кривую усмешку, но она исчезла так же быстро, как и появилась. “Есть момент, когда твое сердцебиение учащается — как будто ты пробежался на полном скаку в гору, и твое тело вот-вот выровняется. Зрение затуманивается. Мысли разбегаются. Ты забываешь, кто ты есть, и начинаешь вспоминать, кем ты был.”Мой голос понизился. “Твои чувства становятся дикими. Ты чувствуешь вкус ветра. Слышишь собственную кровь. Все сводится к царапанию, кусанию, дегустации, бегству. Одежда похожа на клетку. Ты хочешь вырваться на свободу. Ты должен ”.

Я с трудом сглотнула, голос стал грубым. “ Ты когда-нибудь лежал в постели жаркой ночью и просто ... не мог уснуть, пока все не снимется? Никакой ткани, никакого давления на тебя. Только кожа и воздух?

Она медленно кивнула.

“Это так. Но первобытно. И когда это случается, это блаженство и безумие одновременно. Ты бежишь, пока не забываешь, что значит остановиться. И в конце концов...” Мои глаза закрылись. “Ты падаешь. Как наркотик. Спад жестокий. У тебя болит все. Но это приятная боль. Как будто каторга встретила похмелье и пережила духовный кризис”.

Она чуть выше прижалась ко мне сбоку, ее рука теперь лежала на моей груди, как щит и бальзам одновременно. Ее бедро полностью прижалось к моему.

“Вот на что похоже превращение. По крайней мере, для ликанов”. Я помолчала, затем добавила тише: “Оборотни не могут позволить себе такой роскоши. Ими владеет Луна. Их изменение - это не выбор или свободная воля. Это приговор. Они просыпаются в крови и сожалеют. Мы должны помнить, что мы делаем. Это не значит, что все чисто. Это просто означает, что мы должны жить с этим”.

Взгляд Бланш смягчился. - Это звучит... ужасно.

Я кивнул. “ Моя первая смена была, когда мне было тринадцать. Мой отец не верил в няньчиться. Он отвел меня в лес, приковал цепью к сосне и сказал: ‘Ты сражаешься с этим или кормишь его. В любом случае, ты учишься ”.

Ее глаза слегка расширились.

Он вернулся на следующее утро. Нашел наполовину вырванное из земли дерево. У меня на руках была кровь. Я прокусил себе язык. Он был горд.

- Джонатан... - прошептала она срывающимся голосом.

Я покачал головой. “Он научил меня справляться с этим. Не понимать этого. Определенно не принимать это. Это была слабость”.

Снова повисла тишина. Я почувствовал, как ее пальцы слегка коснулись моей икры. Легкий жест, но обдуманный. Она все еще была здесь. Все еще прикасалась ко мне. Но затем ее рука шевельнулась, пальцы переплелись с моими.

- Отвечая на твой вопрос, я была напугана, ” тихо призналась она. “Но не о тебе”.

Я пристально посмотрел на нее.

“ Я боялась самой себя. Того, как легко было доверять тебе. Так сильно хотеть тебя. Она перевела дыхание. “ Но сегодня вечером…ты не потерял контроль. Ты мог. Ты должен был. Но ты этого не сделал. Бланш коснулась моей груди, прижав ладонь к сердцу. “Ты выбрал меня. Даже тогда.

Я моргнула. В горле пересохло. - Тебе следовало сбежать, - сказала я ей.

Она посмотрела на меня так, словно у нее уже был ответ. “ Но я этого не сделал. Я не хотел.

Тут что-то внутри меня надломилось.

Я всегда боялся, что меня увидят таким. По-настоящему увидели. И не отвернулась в ужасе, а держалась так, словно я все еще чего-то стою. Это была самая жестокая доброта. С которой я никогда не знала, как жить.

“Может быть, то, чего я больше всего боюсь, - тихо сказал я, - это не чудовище. Это то, чего я теряю, когда становлюсь им. И то, чего я, возможно, никогда не получу обратно.

Она наклонилась, поцеловала меня в плечо, затем прижалась к нему щекой. “Когда-нибудь становится легче?” спросила она.

“Нет”, - честно ответила я. “Но, может быть, с тобой ... страх побеждает не каждый раз”.

Ее тело прижалось ко мне, как будто мы делали это раньше, как будто мы уже знали очертания друг друга и наши формы только заново знакомились.

Мы долго лежали так. Дышали. Слушая, как ветер шелестит в кронах деревьев над нами, вдыхая аромат мха и сосен вокруг.