- Мне нужно… - он не стал договаривать, она и так всё поняла:

- Сейчас принесу.

А принеся ему посудину для нужды, сказала:

- Сначала тебя помою, потом будем есть, варево уже сварилось. Или ты ещё что-нибудь хочешь. Паштет? Или, может, тебе яиц термита с лепёшкой сделать?

- Потом помоешь… пока… давай варево, – оно ему понравилось. И Андрей Николаевич был рад, что у него появились предпочтения, а значит, хоть какой-то аппетит. Когда она принесла посуду с едой, он сразу почувствовал это… И сказал, протягивая руку:

- Дай мне чашку… Я сам поем.

Река подаёт ему посуду:

- Вот… Вот. Бери!

Но он не удерживает полную чашку и едва не расплескивает содержимое. У него, как у инвалида или старика, рука ходит ходуном… Женщина молча забирает у него похлёбку и дальше кормит его как в прошлый раз, умело, аккуратно. Все её движения спокойны, она как будто знает, когда поднести чашку, а когда убрать её и вытереть лицо, а он чувствует, как у него в мышцах потихоньку утихает боль, она уже не такая резкая, как была день или два назад. Даже голова почти не болела… если, конечно, лежать и не шевелиться. В общем, исключив кашель с кровью и боль в глазах, можно было сказать, что ему становилось лучше.

Когда с приёмом пищи было закончено, Река принесла таз с тряпкой и стала его тщательно вымывать – и вдруг остановилась… А потом спросила:

- Ты забрал сыновей Самары, где они теперь?

- Они с моей женой, - чуть подумав, ответил бывший оперуполномоченный.

- Жена твоя… одна осталась в городе? – не то чтобы она говорила это с упрёком, но что-то вроде сомнения или беспокойства в её тоне, конечно, было. Но волновалась она не за его жену.

- Одна, она беременна. Парни ей помогут, пока меня не будет, – объясняет ей Горохов.

- Одной без куреня и без мужа плохо… - для степняков это было равносильно смерти. – Есть у неё кто ещё? Братья, сёстры?

- Нет, – коротко отвечает Андрей Николаевич.

- Э-э-э… - с сожалением тянет Река. - А если ты… - она снова принялась его мыть, – если ты не вернёшься к ним? Кто её возьмёт с тремя детьми? В городе вдовы с детьми, говорят, никому не нужны.

- Она красивая. Найдёт кого-нибудь… – отвечает ей Андрей Николаевич. – А ещё я ей оставил много денег. Ей не нужно будет работать до старости. А парни – они толковые… Вырастут – не пропадут.

Больше ни о чём она его не спрашивала, доделала своё дело и после дала целую чашку противного отвара жёлтой травы. Горохов выпил его не без усилия. А потом быстро уснул.

***

- Инженер?! Спишь-не спишь? – это был шепелявый. Он заглянул в палатку, но не вошёл, присел у входа. Сидит курит. Запах дыма дешёвого табака сразу напомнил Андрею Николаевичу, что он не курил уже очень давно.

- Не сплю, - отвечает бывший оперуполномоченный, а сам прислушивается к своим ощущениям. И ему кажется, если не делать резких движений, то и сильной боли уже нет. Даже глаза уже ломит не так, как день назад.

- Бабка Кристина сказала, что ты уже получше.

«Получше?».

Он открывает глаза и едва различает контуры человека, с которым разговаривает. По сути, глаз у него больше нет. И руки… А так – да, кажется, ему стало полегче. Но скулить перед казаком он не собирается.

- Мне уже лучше. А как тебя звать? Я помню твой голос, а имени не помню, - говорит Горохов и проводит рукой по заросшему щетиной лицу. Мышцы в руке сразу отдают болью. Ещё и дельта над ключицей побаливает.

- Так, конечно, ты меня помнить должен, Еремей я, - отвечает ему казак, выпуская дым.

- Еремей, - повторяет Горохов. И теперь понимает, почему его собеседник шепелявит. Он давно не молод. Скорее всего, у старика губы зарастают желваками проказы.

- Ага… Хорошо тогда, - продолжает шепелявый. – Я пришёл сказать, что Пистолет с молодыми ездил смотреть твой грузовик. Привёз кучу всего хорошего. Да… Много привезли вещей. И сказали, что грузовик тоже хороший.

- Он и грузовик перевёз?

- Э-э… На чём? – отвечает гость. – Нет, они взяли то, что на наших лодках можно было перевезти. А вот атаман, так он поехал в Полазну говорить с капитанами… Найдёт большую лодку, сразу заберём грузовик. Пистолет говорит, там место удобное.

Горохов поднимается, с него падает тонкое полотно… боль в мышцах, особенно в грудных и в голенях, вполне себе ощутимая.

- О-о! – тянет Еремей вдруг. – Вон как тебя прижало…

- Чего? – не понимает Андрей Николаевич.

- У тебя плечи чёрные, - продолжает казак. - Это от рюкзака небось.

«Чёрные».

Андрей Николаевич трогает рукой свои мышцы вокруг ключиц. Под препаратами он ничего не ощущал, зато теперь прикосновения болезненны.

- Сколько же ты шёл? – интересуется казак. – Ты же шёл от реки?

- Да, от реки, - Горохов не хочет говорить, где именно он высадился с лодки на берег. Конечно, его следы давно замело, но всё равно…