С этими словами Левиафан отпустил его, наблюдая, как рыцарь поднялся и покинул кабинет — расправив плечи, четкими шагами. Он изменился в Святилище, в этом сомнений не было. По правде говоря, Левиафан вообще не ожидал увидеть возвращение Седрика. Было приятным сюрпризом встретить его с распростертыми объятиями. Или встретить того, кем Седрик стал. Было предельно ясно: он больше не являлся тем послушным учеником и услужливым рыцарем, которого вылепил лорд.

Он стал кем-то совершенно иным.

Когда дверь защелкнулась и Левиафан Черч снова остался один, он поднялся, пересекая кабинет ленивыми шагами. Он остановился перед пышным позолоченным зеркалом, сияющие края которого потемнели от времени. Положив одну ладонь на амулет, висящий на шее, он взмахнул запястьем. Клинок из темной стали появился в его свободной руке, и он не теряя времени полоснул им по тыльной стороне руки.

Кровь струилась по запястью — темная, густая, — и Левиафан размазал ее по поверхности зеркала. Багровые символы проступили поверх его отражения, и зеркало отъехало в сторону с шепотным рокотом камня о камень, открывая тайную нишу.

Взгляд Левиафана прошелся по содержимому, заполнявшему полки внутри — кожаные мешочки, полные золотых монет, амулеты, пульсирующие маной, позолоченные украшения и сияющие самоцветы, целый набор мелкого оружия из темной стали.

И в самом центре, покоясь на ложе из черного бархата между кольцом из темнейшего оникса и тяжелым золотым медальоном, лежала она.

Острые золотые шпили, увенчанные сияющими самоцветами. Зубчатые края по обе стороны, где проклятая стрела Дефинии расколола ее.

Корона Согласия.

Или, во всяком случае, одна её половина.

Губы Левиафана расплылись в медленной, удовлетворенной улыбке, когда его пальцы скользнули по изящным краям украденной короны. Она была тихой. Неподвижной. Он не чувствовал ее силы, но знал, что та таится внутри. Знал, что она не останется спящей ненадолго. Ему лишь нужно сохранять бдительность, держаться выбранного курса еще немного.

Он был близко.

После всего этого времени, после всего, ради чего он трудился, после всех принесенных жертв — он был так, так близко.

Отерев кровь с руки платком, Левиафан сменил амулет на шее на свежезаряженный. Взмах руки — и зеркало встало на место, ниша запечаталась, и ни единой капли крови не осталось на его сияющей поверхности.

«Скоро», — подумал он. Скоро весь Арканис узнает, вспомнит, падет перед ним. И эта мысль заполнила его такой темной радостью, что на один миг он позволил той безмятежной маске, которую носил всегда, соскользнуть. Он позволил безжалостному честолюбию, постоянно горевшему внутри, вырваться на поверхность.

— Скоро, — повторил он в пустую комнату.

И на этот раз это говорил не Левиафан Черч.

Это говорил Варит Мальхиор.

Седрик Торн поинтересовался у самого себя, зачем он вообще утруждался закрывать глаза. Он знал, что сон не придет. В темноте за веками не было покоя, не было убежища. Был только огонь — пылающий дом, обжигающий воздух, крики людей. Только последние слова матери, а затем образ ее ухода из этого мира…

…и то, как собственный мир Седрика разрывался на части.

Поэтому он не пытался спать, хотя знал, что ему следовало отдохнуть. Испытания еще не закончились. Ему надлежало готовиться к следующему этапу. Но если кошмар, прокручивающийся в голове, еще не мог отбить охоту спать, то утробный храп, издаваемый Трайггом и Зефир на пару, уж точно справился бы с этим.

Он резко выдохнул, зарывшись пальцами в волосы и бросив долгий взгляд на спящих арканийцев в их постелях. То, что магия Святилища в мгновение ока изменила размер и планировку спальни, чтобы разместить их всех троих, было весьма впечатляюще, — он готов был это признать, хотя, учитывая прочие фантастические вещи, пережитые им после прохождения через Врата, меньшего он и не ждал.

Поэтому Седрик вовсе не удивился, когда, закрыв дверь перед носом храпящих арканийцев, обнаружил себя не в главной прихожей Святилища, а в длинном извилистом коридоре.

Мерцающий свет факелов освещал его путь, пока Седрик блуждал по коридору. Томящая необходимость заглушить роящиеся в голове мысли гнала его вперед, пока он не наткнулся на вырубленную в стене нишу. Окно высоко наверху заливало лунным светом скамью, встроенную в камень, а какой-то странный пульс за ребрами заставил его шаги замедлиться и остановиться прямо перед ней.

Ночной воздух был неподвижен. Седрик опустился на сиденье; прохладный камень прижался к его спине, проникая сквозь тонкую ткань черной туники. Даже без единого элемента доспехов он чувствовал тяжесть. Словно его пригвоздили к земле.

Ему следовало бы чувствовать себя победителем. Еще одно испытание позади. Еще один шаг к короне.

Но видение матери, воспоминания, которые он блокировал с самого детства, впечатались в его разум. Он не мог перестать видеть выражение ее лица — смирение, печаль, любовь. Не мог перестать слышать то, что она сказала, слова, обращенные только к нему, хотя он все еще слабо представлял, что означала хотя бы половина из них.

В тот момент они едва дошли до его сознания. Лишь теперь, в торжественности и тишине ночи, Седрик вообще смог их вспомнить.