— Превращать в шутку то, что случилось. То. что сотворил этот Рейф. — Имя отдавалось во рту горечью, словно само это слово прокисло и испортилось. Тем не менее он выплюнул его, будто давая клятву.

Возможно, так оно и было.

Ибо одним небесам было ведомо, что случится, если он когда-нибудь встретится лицом к лицу с тем, кто это сделал.

Элирия вздрогнула, и Седрик не понял, было ли это реакцией на холод или на зловещую темноту в его тоне. Ему стоило колоссальных усилий не сделать шаг вперед, не сократить разделяющее их расстояние, не заключить ее в объятия, чтобы унять ее дрожь.

Ее рука дернулась, словно в ответ на его мысли, и его взгляд мгновенно приковался к ее предплечью. К тому самому месту, где он сам…

Осознание рухнуло тяжелым камнем в желудок. — Я тоже обжег тебя, — произнес он, и стыд приглушил его голос. Он все еще слышал ее шипение от боли после того, как она вытащила его из пламени его собственных воспоминаний. Этот звук пронзал его разум иглой, безжалостно и остро.

— Что?

— Твоя рука. — Он процедил слова сквозь зубы. — Во время моего испытания. Ты обожглась.

Она закатила глаза, и к ней мгновенно вернулась та беспечная, легкомысленная манера держаться, с которой она подходила почти ко всему. — Едва ли это твоя вина. Я ценю твою заботу, сэр Паникер, но не бойся. — Она помахала рукой у него перед носом. — Это было легко. Видишь? Все зажило, и от шрамов не осталось и следа.

Седрик перенес вес тела на другую ногу, и та самая нить в груди натянулась до предела. Она была права — не осталось никаких следов травмы, ни единого изъяна на ее нежной коже. И все же его пальцы зудели от желания протянуть руку, провести по ее запястью и коснуться всех мест, где ей когда-либо причиняли боль. Он сдержался.

Она ждала. Наблюдала за ним.

Чувствовала ли она то же самое? — задался он вопросом. Эту ошеломляющую, сводящую с ума тяжесть, повисшую между ними?

— Надеюсь, ты заставила его заплатить, — наконец выдавил он.

Ее вздох был полон меланхолии.

— Недостаточно.

Седрик и сам не понял, откуда в его венах взялась такая непреклонная решимость, когда он произнес:

— Когда мы отсюда выберемся, мы это исправим.

Губы Элирии приоткрылись, а прекрасные черты лица озарила вспышка шока. — Когда мы выберемся? — переспросила она.

Эта реакция принесла удивительное удовлетворение по причинам, которые Седрик не мог назвать. Он не удержался от самодовольной усмешки:

— После того как я завоюю корону.

Ее лицо помрачнело, и он тут же пожалел о сказанных словах.

— Ах, да. Корона, — произнесла она. — Потому что все дело в короне.

— Нет, я имел в виду не…

— Мне пора идти.

Что-то, несомненно похожее на страх, вцепилось в него мертвой хваткой.

— Почему? — слишком быстро спросил он.

— Почему? — Ответная усмешка прозвучала как отточенное лезвие, а ее голос стал отстраненным и холодным: — Мы по разные стороны баррикад, сэр Торн.

Он поморщился. Будь прокляты звезды, он бы предпочел звание «сэра Паникера» сотню раз, лишь бы больше никогда не слышать, как она произносит его официальное имя в таком ключе. Будто оно ничего не значит. Будто ей плевать.

— Ты тренировался для этого всю свою жизнь, помнишь? — с горькой насмешкой бросила она. — И было бы с моей стороны последней глупостью мешать тебе исполнить твой долг.

Тут она замерла, смягчив выражение лица и закусив нижнюю губу. Седрик ничего не мог с собой поделать — казалось, какая-то внешняя сила приковала его взгляд к этому зрелищу, и волна чистого желания пронеслась прямо через все его тело, застигнув его врасплох настолько, что он едва не отшатнулся назад.

Если Элирия заметила его судорожный вдох и вновь вспыхнувшее в теле напряжение, она не подала виду, и Седрик мысленно вознес благодарственную молитву звездам.

— Только… я должна помешать тебе, — продолжила она, и плечи Седрика поникли, когда она отпустила губу, — потому что Кит твердо намерена завоевать корону, чтобы принести брату покой… — она закрыла глаза на мгновение дольше, чем длится обычное моргание, — и чтоб я провалилась на том свете, если позволю кому-то встать у нее на пути.

Она повернулась, чтобы уйти. Он не мог ей позволить.

— Пожалуйста. — Снова, прежде чем он полностью осознал свои действия, прежде чем смог себя остановить, он потянулся к ней. Он обхватил ее руку выше локтя и мягко притянул обратно, вглядываясь в ее глаза. Умоляя. — Не уходи пока.

Время замерло, тысяча разных мыслей зависла в дюймах между ними. Он проследил, как ее взгляд опустился на его губы, и эта волна желания внизу живота разлилась с новой силой, разрывая его изнутри, когда ее дыхание сбилось.

Толчок в груди Седрика был призывом сирен, влекущим ее к нему, умоляющим еще хоть о дюйме, еще об одном вздохе, еще об одной секунде этого наваждения. Он знал, что поступает неправильно, что это последнее, о чем ему следовало думать, последнее, чего ему стоило желать.