Связь между королевствами оставалась привилегией королей и их совета. Только так. Да и даже если бы Седрик сумел найти способ передать весть, с чего бы ему это делать? Они попрощались перед тем, как покинуть Божественное Святилище. К этому Элирия готовилась еще до того, как сделала первый шаг обратно сквозь Врата. Она взяла свои чувства обо всем, что произошло между ними во время Испытания Согласия — да и за все Испытания, если уж быть честной, — и уложила их в аккуратный сундучок, зарыв в самой глубокой части себя. Едва ли не глубже, чем тугой комок теней, свернувшийся у нее в груди.

Комок, который так и не распустился с тех пор, как она покинула Затерянный Город.

Кит кивнула:

— Похоже, твои подвиги в Святилище раздули желание Тартаниса переговорить с тобой до небывалых высот. Его люди возвращались в «Запыхавшуюся свинью» несколько раз за последние недели. Судя по всему, проблемы они не устраивали, но Арти рекомендует тебе пока держаться подальше от Коралита. — Она ухмыльнулась: — Он также приносит извинения за то, что тебе приходится пить, как он выразился, «столичную сивуху», и обещает при первой возможности прислать бочонок сидра специально для тебя.

Челюсть Элирии отвисла, губы округлились в изумленном «о»:

— Какого хера, Катерина? Ты прочитала мое письмо?

— Не вини меня, оно само раскрылось! Скажи гному, чтобы покупал сургуч получше. Впрочем, и к лучшему. Кто-то же должен читать твои вести. — Кит выразительно посмотрела через плечо на стопку нераспечатанных писем на столе в комнате. Затем, пожав плечами и бросив последний взгляд, говоривший больше, чем Элирия была готова услышать, она ушла прочь.

Элирия бродила по улицам города без какой-либо конкретной цели, как делала большинство ночей. Теперь, когда Кит восстановилась, Элирии не хотелось ничего сильнее, чем снова обрести цель. Она была взвинчена, выбита из колеи. Даже магия, пульсирующая в ее венах и свернувшаяся узлом в груди, казалась чужой. Ее тени рвались наружу, метались, словно их тянуло к чему-то, что всегда оставалось вне поля зрения и за пределами досягаемости.

Ей хотелось перелететь прямо через оба Разлома и перерыть каждый темный угол каждой захудалой таверны в Хейвенсриче, пока она не нападет на след Варита Мальхиора. Ей хотелось выследить членов Культа Малакара и пустить в ход свои катастрофически невостребованные навыки допроса. Ей хотелось ворваться в Вердентию и потребовать у сильванов ответа, куда делась Зефир.

Но она не могла сделать ничего из этого. Пока нет. Не навлекая на себя истинный гнев короля и не рискуя сорвать его дипломатические шаги. Она достаточно ясно изложила свои желания, когда давала отчет королю Лахландрису о произошедшем на Испытаниях. Она сыпала заверениями и обещаниями, что найдет для него корону, завоюет ее обратно для Нирунделла — пока он разрешает ей быть среди тех, кто ведет поиски.

Короче говоря, она солгала.

И это сработало. Он согласился. А затем наступила самая тяжелая часть, та, в которой она была хуже всего — ожидание.

Элирия никогда не отличалась терпением. Никогда не умела справляться со скукой. К сожалению, проверенные временем способы коротать время до входа в Святилище больше не вызывали интереса. Ей не хотелось проводить ночи за выпивкой, выступлениями и перепихом. И анализировать, почему все это стало ей так безразлично, тоже не хотелось.

А потому она шагала.

Вверх и вниз по улицам из белого камня.

Взад и вперед, снова и снова она шагала.

Она всегда выжидала самых тихих часов ночи, когда на улице меньше народу, когда ниже шанс быть узнанной. Увы, даже когда ее крылья прятались под постоянным покровом магии, а капюшон был туго надвинут на барвинковые волосы, кто-нибудь да замечал ее.

Ей по-прежнему не нравилось это внимание: взгляды, не пытавшиеся быть скрытными, разговоры, затихающие в ту же секунду, как она огибала угол. Впрочем, теперь все ощущалось иначе. Не тот страх и опасение, с которыми она сталкивалась в образе Призрака. Скорее, Победительница Нирунделла внушала обожание. Трепет.

Она ненавидела это ничуть не меньше.

От этого она чувствовала себя столь же одинокой.

Элирия заглянула внутрь себя и, хотя твердила себе, что не стоит, хотя знала, что делает только хуже, попыталась нащупать ту золотую нить.

И не нашла ее.

Когда Седрик умер, нить оборвалась. Она почувствовала, как та обмякла, угасла внутри нее в ту самую секунду, когда он упал. И какой бы остаток света ни таился в нем — тот последний мерцающий уголек, за который она ухватилась, чтобы вытащить его к жизни, — она не думала, что он все еще привязан к ней.

«А был ли привязан вообще?» — задавалась она вопросом.

Она не знала, откуда он взялся. Не знала, почему с той самой секунды, как они с Седриком ступили в Святилище, их тянуло друг к другу. Не знала, что означает эта пустота внутри, ставшая еще глубже, чем когда-либо прежде.

Или, возможно, знала, но не позволяла себе думать об этом.

Самые бледные лучи света лишь начинали пробиваться сквозь темное небо, когда она вернулась в поместье. Она так погрузилась в мысли, так была занята разбором своих многочисленных теневых слоев, что даже не заметила двух фигур, поджидавших у порога главного дома, пока не оказалась прямо перед ними.