— Да ради проклятых звезд! — Она всплеснула руками, бинт слегка соскользнул, когда она поднялась на ноги. — Перестань извиняться за то, что ты жив, Седрик!

Ее слова ударили его точно пощечина. Но в них не было злобы. Это была мольба. Требование. Словно она все еще ждала, пока он очнется.

И разве он не поклялся, что больше не заставит никого ждать?

Со вздохом Элирия повернулась и попыталась уйти. Седрик протянул руку и обхватил ее не перебинтованное запястье едва ощутимым касанием. В ту же секунду, когда его кожа коснулась ее кожи, тяжесть в груди улеглась, а боль рассеялась, словно пар, тающий в прохладном воздухе.

Самым нежным движением он потянул ее назад. Она подчинилась, снова садясь на скамью, а на ее точеных чертах застыла тревога.

Она выглядела настолько же потерянной, насколько чувствовал себя он.

Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но фразы снова застряли на языке.

— Мне нужно проверить твою повязку, — тихий голос Зефир донесся до пары, и Седрик оторвал взгляд от лица Элирии, переводя его на сильвану, стоящую перед ними и неловко мнущуюся с ноги на ногу.

— Давай, — равнодушно выговорила Элирия, поднимая раненую руку так, словно та вовсе ее не беспокоила — будто ничего странного и неожиданного в этой зале не произошло.

Зефир потянулась к мешочку на поясе.

Одним быстрым движением Элирия отдернула руку, ее глаза сузились на баночке, которую теперь держала Зефир:

— И как воняет эта?

Сильван тихо хмыкнула:

— Боюсь, ты и сама знаешь, — ответила она. — То же снадобье, что я давала для твоих ног.

Седрик не удержался от взгляда на ноги Элирии, думая о сетке ожогов, скрытой под кожаными штанами.

Элирия наигранно застонала:

— Ладно. Но только потому, что я знаю, как хорошо оно помогает. — Нераненной рукой она зажала ноздри и зажмурилась, и её вид мгновенно стал напоминать скорее капризного ребенка, чем многовекового воина-фейри, отчего та самая болящая точка в груди Седрика запульсировала.

— Давай я, — сказал он, забирая баночку из рук Зефир одной рукой и бережно приподнимая перебинтованную руку Элирии другой.

Глаза Элирии распахнулись, и она инстинктивно попыталась прижать руку ближе к телу:

— Нет, тебе не обязательно…

— Пожалуйста, — сказал он, встречаясь с ней взглядом. — Позволь мне.

Она замешкалась, ее лицо оставалось непроницаемым. Она подалась к нему. Движение было едва заметным, крошечным. И не будь между ними плотной пелены напряжения, Седрик подумал бы, что ему показалось. Но напряжение было настоящим — из той породы, когда кажется, что вы в шаге от того, чтобы сцепиться… в том или ином смысле.

Впрочем, то, что она увидела на лице Седрика, должно быть, смягчило ее решимость, потому что долгий вздох слетел с ее губ секундой позже, и она позволила ему аккуратно взять свою руку.

Дыхание Седрика перехватило, когда он размотал бинт, обнажив пылающий красный ожог под ним. Все было хуже, чем он воображал: ее идеальная кожа растрескалась, была содрана и покрылась волдырями от ладони до самого локтя. И это после того, как Зефир уже обработала рану. Он видел несколько островков новой кожи, розовых и блестящих, но большая часть все еще оставалась обугленной, темной и слезала пластами.

Тяжело сглотнув, он попытался подавить тошнотворный комок в горле, обмакнул два пальца в мазь — которая действительно воняла абсолютно отвратительно — и осторожно нанес ее на ожог. Элирия издала еле слышный стон, когда он коснулся особо страшного участка, и Седрику стоило огромных усилий не сжаться от этого звука.

Он замер, порываясь отстраниться, но понимал, что промедление лишь затянет муку:

— Прости, — сказал он. — Ты знаешь, я никогда не хотел…

— Я знаю, — перебила она, и в ее голосе прозвучало нечто, жуть как похожее на жалость. — Ты не виноват.

Его челюсть сжалась:

— Виноват.

— Я же сказала тебе перестать извиняться! — процедила она сквозь зубы. — Это не в первый раз и не в последний.

— Я знаю. Но этот раз должен быть последним, — жестко произнес он. — И я клянусь, я больше никогда не стану причиной твоей боли.

Печальная улыбка коснулась ее губ, когда он поднял глаза:

— Ты не можешь этого обещать, — сказала она.

— Могу. И обещаю.

Он был обязан ей этим. Обязан куда большим. Это он сделал с ней. Горячий укол стыда прополз по позвоночнику Седрика при мысли о той враждебности, которую он питал к Призраку — к ней. Ему за многое требовалось искупить вину.

Чистый бинт внезапно повис перед его лицом, зажатый в маленькой зеленой ручке. Седрик поморгал, едва не забыв о существовании Зефир.