От него невозможно спрятаться, когда он словно пытается заглянуть мне в самую душу.

Мой мизинец касается тыльной стороны его ладони, нуждаясь в утешении, которое дает его прикосновение.

— Думаю, мой папа умер или что-то в этом роде, потому что у мамы появился парень, который жил с нами. Он был невыносим, насколько это вообще возможно, и…

Брови Ястреба сходятся на переносице.

— И?

— Он трогал мою грудь под одеждой, — я сглатываю, когда воспоминания нахлынули, как старый размытый фильм. — Я была маленькой, лет семь? Я тогда не понимала, что происходит, но инстинкт подсказывал, что это неправильно, даже когда он говорил, что всё в порядке. Когда мама заходила, она принимала его сторону и велела мне перестать носить шорты и кофты с коротким рукавом. Я была так напугана и сбита с толку, но делала, как велела мама. А он всё повторял это снова и снова, всегда пытался… трогать меня.

Я сглатываю ком в горле. Дыхание перехватывает, сердце колотится о ребра, словно я только что закончила бежать.

— Он… делал…? — голос Ястреба тих, но под ним клокочет ярость.

— Нет. Я всегда запирала дверь, окно, всё что могла. Однажды поздно ночью он загнал меня в угол на кухне и попытался снять шорты. Я ударила его сковородкой. Мама снова обвинила меня и сказала, что я только усложняю ей жизнь. Она сказала, что выбросит меня, как мой никчемный отец, бросивший нас, если я не буду вести себя хорошо. В тот день я убежала из дома и не оглядывалась.

Слезы текут по щекам, я даже не замечаю этого. Каждое слово дается с трудом, словно я заново учусь говорить.

— Я оставалась в том районе, надеясь, что она попробует меня найти, но… — я всхлипываю. — Она даже не заявила в полицию о пропаже. Как будто была рада наконец избавиться от меня.

Сильная рука Ястреба обвивает мою ладонь, и он сжимает ее. Я падаю к нему на плечо, вцепившись другой рукой в его бицепс, и судорожно ловлю воздух. Я уверена, что после следующей дозы «Омеги» я забуду все эти отрывки из детства, они и так исчезают с каждым разом всё больше.

Но в этот момент они причиняют только боль. Словно на груди лежит постоянный, давящий груз. Я оказалась здесь, потому что маме было плевать, и я даже не могу ее винить, потому что ее лицо для меня - одно сплошное пятно.

Моя голова лежит на плече Ястреба, кажется, целый час. Когда я отстраняюсь, его свободный кулак сжимается и разжимается. Я сжимаю его руку в своей, но он быстро выдергивает ее и отодвигается, увеличивая дистанцию между нами.

— Почему ты вечно так делаешь? — я хмурюсь и вытираю влагу с щек тыльной стороной ладони. — Если ты не хочешь, чтобы я сидела с тобой, я пойду к Инку.

Я начинаю вставать, но он хватает меня за запястье и тянет обратно. Мой зад шлепается на землю.

— Никогда, черт возьми, не говори так снова, — рычит он мне в лицо.

— Тогда скажи, почему ты вечно отстраняешься от меня? — я скрещиваю руки на груди, пытаясь выглядеть не слишком счастливой от того, что он не хочет, чтобы я уходила.

Его большой палец поглаживает внутреннюю сторону моего запястья. Я громко сглатываю. Это самое долгое прикосновение, которое когда-либо инициировал Ястреб. Если не считать того, что он держал меня за руку раньше.

Он продолжает смотреть на то место, где его палец массирует мое запястье, словно зачарованный.

— Будет лучше, если я не буду тебя касаться.

— Почему?

Глубокий бирюзовый цвет его глаз встречается с моим взглядом.

— Потому что я хочу делать с тобой плохие вещи, Бунтарка.

Мои губы приоткрываются, а потом снова плотно смыкаются. Я отчаянно киваю. Я тоже хочу делать с ним плохие вещи. Просто не знаю, какие.

— Ты можешь.

— Ты не сможешь забрать эти слова назад, — его рука сжимается вокруг моего запястья сильнее.

— Не заберу, — я протягиваю свободную ладонь. — Обещаю.

Он запускает пальцы в мои волосы и позволяет прядям свободно упасть вокруг лица.

Ястреб хватает меня за шею ладонью, и его губы жадно впиваются в мои.

Глава десятая

Они захлебнутся собственной кровью, прежде чем коснутся того, что всегда, черт возьми, принадлежало мне.

Настоящее

На третьем этаже клуба «Le Salon» патио, обрамленное золотыми перилами, выходит на нижний зал. Ночная жизнь клуба гудит, как живое, дышащее животное.

Из динамиков, встроенных в стены, гремит громкая музыка про корону. Красный свет дает этим пропащим старикам, то прикрытие, которое требует их статус, пока они блуждают своими взглядами и руками по эскортницам.

С этого уединённого места они все похожи на суетящихся пьяных муравьев.

Запах никотина наполняет мои ноздри, когда Пламя пускает в мою сторону струйку дыма. Он предлагает косяк, и я беру его, рассеянно делая долгую затяжку.