Адрес был необычным. Впрочем, Приола уже упоминал, что Мадлен жила уединенно и замкнуто. Интересно было, однако, то, что ее дом на Каленберге находился недалеко от виллы Абеля Островского.

Хогарт убрал визитку и огляделся. Никто не встречал гостей, никто не брал плату за вход, и, насколько Хогарт мог распознать в сумрачном свете, не было ни шампанского, ни закусок. Казалось, предприняты все возможные усилия, чтобы не привлекать посетителей. И тем не менее здесь бродило на удивление много людей – точнее, эксцентриков. Большинству из них было около сорока, то есть примерно столько же, сколько Мадлен. За редким исключением он видел только женщин. На них были черные платья, серебряные цепочки, множество колец на пальцах, а некоторые нанесли темные тени, густой румянец и черную помаду. Самой Мадлен нигде не было видно. Среди таких гостей Хогарт выделялся, как овца в волчьей стае. Зато Татьяна вполне вписывалась в эту атмосферу. И если бы кто-нибудь обратил внимание на его консервативный внешний вид, он всегда мог оправдаться, сказав, что сопровождает свою «дочь».

– Странная публика, – прошептала Татьяна рядом с ним.

Хогарт удивленно посмотрел на нее:

– И это говоришь ты?

– Им всем уже за сорок.

– Большое спасибо.

Татьяна отвернулась и пошла вдоль картин по левой стороне зала, а Хогарт смешался с посетителями с другой стороны. Линда Боман не преувеличивала. Работы ее сестры были не только огромными, но и заключены в тяжелые рамы. Некоторые из них доходили от уровня бедра до потолка, что составляло чуть больше двух с половиной метров в высоту. Темные цвета создавали такое же мрачное впечатление, как и картина «Шток-им-Айзен» в офисе Линды. И здесь мотивы были сведены к самому главному, что делало их еще более зловещими. Толстый слой масляной краски на холсте блестел на свету и иногда отбрасывал маленькие острые тени, так что у Хогарта создавалось впечатление, будто изображения на картинах двигались, когда он проходил мимо.

После одиннадцатой картины Хогарт решил, что с него хватит. Экскурсия в одну из самых отвратительных глав венской истории оказалась действительно успешной, если целью Мадлен было шокировать посетителей и отбить у них аппетит. Интересно, что ни на одной из работ не была указана цена. Либо в этом кругу было не принято вывешивать цены на картины, либо Мадлен не собиралась их продавать. Хогарт также не понимал, кто вообще купил бы такое безрадостное изображение без лишних деталей, украшений и декоративных элементов. В спальне или гостиной эти картины смотрелись бы явно не лучшим образом.

Картины на противоположной стене он осматривал лишь издалека. Только сейчас он заметил, что названия экспонатов были указаны на табличках над рамами. На заднем плане картины «Зараженные» Вена представала как один огромный лазарет, при этом все дома были помечены белыми крестами в знак болезни. На соседнем полотне «Могильщик» была изображена худощавая бледная фигура в черном цилиндре рядом со своей повозкой. Сутулый силуэт напоминал Смерть, только вместо косы он держал в руках лопату. На следующей картине мальчика в кепке, с грязным лицом и фонарем в руке опускали на канате в «Общую могилу», чтобы отыскать в холерной яме живых. На картине «Чумная колонна» могущественный кайзер изображен смиренно стоящим на коленях, молящимся о конце чумы в своей империи.

Наконец, на картине «Чумные ямы» слуги вывозили на повозках ужасно обезображенные тела за городские ворота. Там разбухшие трупы засыпали известью. Казалось, покойники плавают в белом море. Хогарт невольно задержал взгляд на изображении дольше, чем следовало. Хотя картина была лишена всяких деталей, ему казалось, что он слышит жуткий стук повозок и щелканье кнута кучера. Жужжание мобильного телефона вырвало его из оцепенения.

Это была уже пятая или шестая попытка дозвониться до него. Всегда одни и те же номера: сначала Гарек, потом Айхингер и теперь отдел расследования убийств. Эдди Зайдль, конечно, описал полиции человека, который выдавал себя за следователя в архиве больницы, и теперь с ним пытались связаться. Он с радостью обойдется и без этого разговора. Пока у него не было вразумительного объяснения своему поведению, и он не знал, что это за история с кассетой, которую Островский хотел передать именно его брату, ему лучше оставаться невидимым… и глухим. Он выключил мобильный телефон.

Каким-то образом ему нужно было в тот вечер узнать больше о Линде Боман, а главное – прояснить ее отношения с Островским. Но Мадлен Боман еще не появилась, хотя сводчатый зал заполнялся людьми с каждой минутой. Словно выставка была тайным местом встречи, новые гости продолжали спускаться по лестнице. Многие, похоже, знали друг друга, потому что внезапно вокруг Хогарта завязались многочисленные приглушенные разговоры.

Через некоторое время рядом с ним появилась Татьяна. Торопливо потянув его за пиджак, она прошептала:

– Смотри!