Он сжимает челюсти, наблюдая за мной, и я задаюсь вопросом, не представляет ли он сейчас, как обхватывает мое горло своими руками.

— Хорошо, — цедит он сквозь зубы.

— Отлично, — отвечаю я отрывисто. — И как ты планируешь защитить меня от Королевы?

— Ты — мейга, а я — убийца мейг, — говорит он. Его улыбка скользкая, кошачья. — Держись поближе ко мне, и если ты умрешь, то только от моих рук.

Очевидно, Роуз уже не раз прятал тела. Он оставил меня наедине с трупом на несколько минут, а вернулся в собор с набором инструментов — странный материал, чтобы завернуть тело (очевидно, чтобы скрыть запах), молоты, раствор, вода. Я не спрашиваю, сколько раз он делал это прежде — сколько мертвых тел спрятано в замке. Впрочем, пол собора и так усеян ими, хотя, скорее всего, не теми, кого убил Роуз, — это гробницы, зарезервированные для знати. Их тела покоятся под нашими ногами. Но под алтарем могилы нет. Пока что.

— Почему мы просто не можем его сжечь? — спрашиваю я.

— И тащить его в крематорий? Хочешь объясняться с кем-то, кто бродит здесь после наступления темноты?

Я хмурюсь.

Он поднимает над головой тяжелый молот и без колебаний обрушивает его на пол. Треск камня эхом разносится по молчаливым залам собора, и я вздрагиваю. Но Роуз едва переводит дыхание, прежде чем снова поднять молот и с силой ударить по полу. Снова. И снова. Пока камни не разлетаются в щебень, а воздух не наполняется пылью. Он крушит пол, размахивая молотом с необузданной жестокостью, покрываясь пылью, и я не могу отвести взгляд. Я никогда не видела его хоть сколько-нибудь несовершенным, и у меня возникает ощущение, что внутри него вырвался на свободу какой-то зверь, пока он разрушает эту маленькую часть своего родового дома.

Когда он удовлетворен размером созданного углубления, он отступает назад, тяжело дыша, и вытирает пот со лба. Без слов мы поднимаем стражника: Роуз держит его под плечи, а я — за ноги. Вместе мы тащим его в яму.

Я помогаю запихнуть тело в расщелину, а когда его туша не помещается, Роуз поднимает сапог и с хрустом ломает кости каблуком, выкручивая конечности, чтобы они сложились в пространстве, как детали головоломки, и втаптывает тело ногой.

Мы с Роузом не разговариваем. Я боюсь, что если заговорю, все это станет еще меньше походить на дурной сон и еще больше — на реальность. Ничего не остается, кроме как продолжать действовать.

Затем мы покрываем тело материалом, поглощающим запах, и заменяем старые плиты новыми.

— Разве не будет очевидно, что мы натворили? — спрашиваю я, потому что не могу не анализировать это как домашнее задание, а не как соучастие в убийстве. — Священники, по крайней мере, заметят, что камни новые.

— Алтарь их скроет, — говорит Роуз. — К тому же, сегодня ночью здесь по плану в любом случае должна была появиться новая могила.

Мое сердце замирает, и я бросаю на него взгляд, случайно встречаясь с его серебряными глазами. Это была моя могила. Я сама вырыла себе могилу и похоронила в ней кого-то другого. Какая экзистенциальная жуть.

Святые наблюдают за всем этим с витражных окон, и я почти чувствую, как пачкается моя душа от того, что я совершила сегодня ночью. Но со своим стыдом я разберусь потом. Сегодня ночью речь идет о выживании.

Когда мы заканчиваем, мы оба грязные, покрытые кровью, пылью и потом. Меня мутит. Мои руки дрожат.

— Так, — говорит Роуз, отводя волосы назад. Полоса темной крови марает белоснежные пряди. Он смотрит на меня, его серебряные глаза оценивают. — Теперь ты поможешь мне выяснить, что убило моего отца. Взамен я оставлю тебя в живых.

Он забирает свой пиджак с перил и аккуратно перекидывает его через руку.

— Нам нужно будет держаться вместе следующие несколько дней, чтобы Королева не нашла кого-то другого, кто убьет тебя.

Я сглатываю и меняю тему.

— Как мы объясним, почему постоянно находимся рядом? Ты — принц, а я…

— Простолюдинка.

Я сверлю его взглядом, и он ухмыляется.

— Хорошо. Я простолюдинка. Но, кроме того, практически все в школе знают, что мы терпеть друг друга не можем.

— Есть один вариант. — Тень улыбки мелькает на его губах.

Я устала. Мои кости ноют. Я хочу смыть кровь с рук и разрыдаться в подушку. — Какой?

— Ты будешь в безопасности, если все Королевство поверит, что мы ухаживаем друг за другом.

Я моргаю.

— Ухаживаем? — я бледнею. — Мы не можем ухаживать друг за другом. Не кажется ли тебе, что это немного…

— Не думаю, что это преувеличение для сложившейся ситуации.

— Я собиралась сказать «неправдоподобно».

— Почему?

Маниакальный смешок вырывается из моей груди. Он засовывает руки в карманы и наблюдает за мной.

— Ты, должно быть, шутишь. Я… Ну… А ты…

Он приподнимает бровь.

— А я-то думал, что ты посчитаешь меня ниже себя.

— С чего бы это мне так думать?

Он фыркает.

— Виола Синклер. Звезда Ванденберге. Блестящая. Хитрая. И известная снобка. Никто ей не подходит.