— А, ты ж новенький! — Уль хлопнул себя по лбу. — Ты не подумай, это не ошибка. Просто ты неправильно понял, пятнадцать медяков — это за человекодень.

— За что? — не понял Корш, и на сей раз даже притворяться не пришлось.

— Человекодень, — с удовольствием повторил Уль. — Это сколько ты наработал бы за день, если бы трудился в спокойном ритме. А ты старался, пропорции выверял качественнее прочих, блоков вышло больше, чем по плану положено, перевыработка, значит. Ну и оплата соответствующая. Так что бери и не отказывайся, заработал.

— А я все думал, чего это у вас тут все от рассвета до заката пашут как черти, — протянул Корш, пряча монеты.

— Рей мотивирует, что тут еще скажешь? — Уль коротко усмехнулся и двинулся дальше вдоль бригады.

Вечером, шагая к лагерю, Корш крутил в голове этот человекодень и так и этак. По всему выходило, что настолько щедро разбрасываются деньгами обычно те, кому эти деньги достались слишком легко, и за годы службы правило это сбоило редко.

Жирная галочка напрашивалась сама, но рядом с ней просилась и пометка помельче, для простых мужиков в непростые времена вся эта щедрость выходила сплошным благом, работяги здесь ели мясо и вечером пересчитывали прибавку, а не долги. Деревня богатела, и богатела вместе с людьми, а не вместо них, такое Корш встречал нечасто, а если честно, не встречал вовсе. Впрочем, на заключение это повлиять не могло никак. Преступление есть преступление, а доброе у преступника сердце или нет, пусть выясняет столичный суд.

В армейском лагере его приняли не в пример прохладнее. У солдатских костров на приблудного работягу смотрели без интереса, а когда он предложил подсобить по хозяйству, его тут же припахали колоть дрова, и за гору наколотых поленьев торжественно выдали целый медяк, один на всю гору.

Корш принял монету с поклоном и пометил, что армейская щедрость с деревенской не в родстве даже по дальней линии. У рыцарских шатров дела обстояли и вовсе мрачно, там не платили никому и ничего, зато подать и принести требовали так, что впору было еще и доплачивать за саму возможность услужить.

Послушать, однако, нашлось что. Солдаты вполголоса поругивали деревню, где землекоп зарабатывает больше служивого человека, рыцари за вином громко поминали воров и грядущее возмещение, а еще Корш приметил у рыцарских костров компанию, которая не вписывалась никуда: несколько мужичков бродяжьего вида сидели вольготно, без пут и охраны, и один, жилистый, с татуировками из-под рукавов, разливал господам вино и смеялся их шуткам.

В бумагах значилось, что деревня выдала армии каких-то бродяг, объявив виновными их, и называлось это неуклюжей попыткой выгородить мастера. Выданные виновные с кувшином в руках смотрелись, надо признать, свежо, Корш повидал всякое, но арестантов в должности виночерпиев еще не встречал. Папки в голове зашуршали сами собой.

Тем более, что все эти услужливые улыбки, вся эта мимика выглядела настолько правильно, что начали закрадываться сомнения. У живых всегда что-нибудь да криво, и дремавший весь день путь Порядка вдруг шевельнулся и тихонько зазудел, только на сей раз наоборот: у телеги на тракте было криво поставлено, а тут все стояло слишком ровно. Имени виночерпия Корш выяснять не стал, чтобы не наследить, просто уложил его лицо в память, на отдельную полочку. Кольнуло, и ладно, а что именно кольнуло, разберемся, в такие уколы он верил больше, чем в половину королевских архивов.

В остальном вечер прошел скучно, и никаких выводов из лагеря унести не удалось, если не считать медяка. Корш не расстроился, при его методах работы результат редко приходит в первый же день, зато потом никуда уже не девается.

Время есть, деревня сама раскрывается ему навстречу, как раскрывалась сегодня за обедом, и надо только покопаться в самом ее нутре и распустить клубок изнутри, ниточка за ниточкой. Завтра будет новый день, на обеде мужики опять что-нибудь выболтают, а там, глядишь, и подсмотреть что-нибудь выйдет. Особого дознавателя, к слову, в лагере ждали со дня на день, об этом судачили все кому не лень, и Корш, коловший этому лагерю дрова за медяк, их ожиданий портить не стал. Пусть ждут карету, она тоже прибудет, но попозже.

К деревне он возвращался уже в темноте, решетка стояла опущенной, как и обещал здешний порядок, под навесами у стены храпели в три десятка глоток, и ночевать в этом хоре не хотелось, за день он наслушался людей на неделю вперед. Корш прошелся вдоль стены, свернул к реке и высмотрел в стороне густые тихие заросли по пояс высотой, на вид никем не занятые.

Место выходило удобное, траву можно примять, постелить сверху и спать под открытым небом, ночи пока стояли терпимые. Он шагнул в заросли и наклонился нарвать травы под бок, и в этот момент трава перед ним зашевелилась, и из нее поднялась взъерошенная старческая физиономия.

— Ты чаво это, бесявый, траву обижаешь, а?

Ответить Корш не успел, только рот открыл, и в лицо ему прилетела лепешка с привкусом навоза. Хотя нет, не с привкусом, это он и был.