Правда, ближе к вечеру один разговорчивый работяга, размахивая руками, поведал ему, почем тут уходит мыло. Обычное с виду мыло, которое мастер варит из жира и золы, столичный барон брал не торгуясь, по золотому за кусок, увез целый сундук и обещал вернуться за добавкой. Корш выслушал, поблагодарил и часть галочек молча перенес из одной папки в другую. Вопрос, откуда у пацана деньги, внезапно получил ответ, причем такой, что впору самому увольняться из дознавателей и идти варить мыло.

Ночевал он под навесом для прибывших, и перед сном, отвернувшись к стене, долго и вдумчиво натирал ладони о черенок подобранной лопаты. Мозоли работящего человека за одну ночь не вырастишь, но покраснение и пара волдырей к утру обеспечены, а большего и не требуется, никто не станет разглядывать руки землекопа, главное, чтобы общее впечатление не спорило с легендой.

В легенду Корш вживался постепенно, без спешки, и к утру от столичного дознавателя не осталось ничего, из-под навеса выполз помятый мужичок неопределенных лет, почесался, зевнул и отправился наниматься на стройку.

Поставили его мешать бетон, так здесь называли жидкий камень, и пообещали по пятнадцать медяков в день, на участке у мастера, как выяснилось, платили щедрее, чем на общих работах, правда предупредили, что можно вообще ничего не заработать если халтурить, важен результат.

Сама работа оказалась нехитрой, но въедливой: в замес шло всякое разное и строго в своих пропорциях, лопатами закидывали песок, следом заливали известковое тесто из отдельной кадки, добавляли отвердитель, который полагалось отмерять ковшиком и не дай бог переборщить, затем пара капель дегтя зачем-то, а сверху ведрами сыпали рубленый камыш, вываренный до белесости в известковом молоке. Пропорции Корш запомнил с первого раза, с его-то путем, и дальше работал ровно, без сбоев, чем быстро заслужил расположение приставленного к замесу мужика.

— Во, гляди-ка, а говорил, ничего не умеешь! — мужик заглянул в короб и одобрительно крякнул. — Ровно сыплешь, не частишь. Иные вон раствора жалеют, а потом блок в ладонях крошится. А у тебя рука верная.

— Стараюсь, — скромно отозвался Корш и с легким удивлением обнаружил, что похвала ему приятна. За всю службу его хвалили редко, хорошая работа в его деле означала, что кому-то куют кандалы, и радости по этому поводу обычно никто не выражал. А тут сыпанул камыша ровным слоем, и ты уже молодец, и мужик рядом улыбается во весь щербатый рот.

Простая жизнь, оказывается, имеет свои преимущества, о которых в отчетах тоже не писали. Из образа он, разумеется, не вышел, поклонился неловко, как и положено простачку, и дальше кидал лопатой с прежним усердием.

В обед вся бригада уселась под навесом, и как раз здесь началась настоящая работа, о которой никто из жующих не догадывался. Корш внимательно слушал каждое слово, мужики несли без умолку всё что приходит в голову, даже иногда перебивали друг друга.

Сначала спорили про ванну, которую мастер слепил из глины и уволок в лес, и мнения разделились: одни утверждали, что мастер знает, что делает, и ванна в лесу нужна для дела, другие резонно возражали, что для мытья в лесу есть ручьи, и волокли ее, выходит, зря.

Сошлись на том, что вернется и сам расскажет, а вот когда вернется, не знал никто. Потом кто-то помянул золото, которое мастеру якобы таскают сундуками, и стол грохнул хохотом, история эта, похоже, была здесь любимой. Смеялись, впрочем, не над золотом, а над каким-то Мульбом, который все это видел своими глазами.

Корш осторожно поинтересовался, кто таков этот Мульб и где его искать, свидетель с такой наблюдательностью на дороге не валяется, но внятного ответа не получил, Мульба знали все и не видел никто. Такой свидетель попался Коршу впервые за всю службу, и после короткого раздумья он завел под него отдельную безымянную папку, четвертую по счету, пусть полежит между слухами и бредом пока.

А потом один из мужиков, дожевывая, обронил то, ради чего стоило высидеть весь этот балаган.

— Да какое там золото сундуками, — отмахнулся он. — Все его деньги, между прочим, у старосты лежат. Сам отнес, я видел, с мешочком шел. Мол, целее будут.

Разговор покатился дальше, к ценам на сапоги, а Корш молча доел и так же молча записал старосту в потенциальные соучастники. Вор, который сдает добычу на хранение первому лицу деревни, и первое лицо, которое эту добычу принимает. Цепочка выходила простая и знакомая до зевоты, такие он распутывал дюжинами.

Работали до заката, и на закате случилось то, чего Корш не предвидел, а он такое не любит сильнее всего на свете. Ему заплатили больше обещанного! Расчет вел молодой парень с дощечкой, которого работяги окликали Улем, он шел вдоль бригады и отсчитывал каждому монеты, сверяясь с пометками, и Коршу в ладонь легло девятнадцать медяков вместо пятнадцати. Дознаватель застыл с монетами на раскрытой ладони и захлопал глазами, пусть считают, что новичок боится, как бы не отобрали обратно.