— И ночевать на ней мы не будем, — на всякий случай добавил Кейн. — Даже не начинай.

— Даже не собирался, — соврал я и поднялся. Хорошая же была идея...

К пригорку напротив гнезда добрались, когда солнце уже цеплялось за верхушки, сгрузили ношу в ложбинке за камнями и растянулись на гребне. Осы возвращались эскадра за эскадрой, у нор шло вечернее копошение, склоны понемногу пустели, полосатые втягивались внутрь, и на камнях остались одни часовые, которых я по-прежнему в упор не различал, зато теперь хотя бы знал, куда не смотреть.

Поужинали вяленым мясом, кусок мне достался помягче вчерашнего, а может, зубы уже смирились и перестали жаловаться. Кейн изредка поворачивал голову на одному ему слышные шорохи, я лежал, смотрел, как гора превращается в черный горб на фоне догорающего неба, и перебирал в голове порядок обхода, какие трещины забиваем первыми и где над ними встанут горшки.

Ночь обещала выйти длинной, где-то в ее конце меня ждала неделя чужой бани, ну или собственные похороны в осином исполнении, тут уж как договоримся с горой. Сама гора тем временем растворялась в темноте вместе со всеми своими трещинами, только у меня в голове она по-прежнему стояла ясная, размеченная до последней щели, и оставалось лишь дождаться, пока гнездо уснет окончательно.

***

Часовых Кейн пересчитывал в третий раз, и всё вроде бы сошлось, но лучше в таком деле перебдеть. Четверо сидели на этом склоне у самого края каменных глоток, наружу не высовывался ни один, только чутье и цепляло их тепло сквозь толщу. Еще двоих он высмотрел с обратной стороны, когда в сумерках делал крюк вокруг горы, но там и дыр поменьше, и глядят они в другую сторону, этих Кейн записал в полбеды.

Про тех, что дежурили на самой верхушке, он старался не думать, да и вряд ли заметят, в темноте такие твари видят откровенно плохо. Настоящая беда возилась в глубине, при общем сонном покое там кто-то бодрствовал, и не один, десятка два по самым скромным прикидкам. У людей такое зовется дежурной сменой, ее держат в караулках на случай ночного пожара, и если у полосатых заведено похоже, то поднимется эта смена первой и разбираться, кто тут бродит в потемках, не станет.

Врать себе Кейн не привык, а правда была простая, так близко к осиным горам он не подбирался еще ни разу, хотя лес топчет с малолетства. Место это на всех его картах значилось одним коротким правилом, обходить по широкой дуге, и правило это исправно берегло ему шкуру не первый десяток лет. Добычей здесь не пахнет, всё давно выжрано, а сами осы не несут такой пользы, чтобы с ними связываться. Гнездо для его чутья и сейчас лежало пятном и медленно дышало, и на каждый такой вздох внутри у охотника что-то подбиралось само собой.

Рядом ворочался Рей, доспоривал с кем-то у себя в голове и время от времени бормотал вслух неведомые слова. Углы какие-то, косинусы непонятные, и по звучанию выходило что-то среднее между молитвой и руганью, так что Кейн решил не переспрашивать, мало ли что откликнется. Да и вообще, сильно Рей изменился, то ли бес в нем сидит, то ли еще что, но сейчас это совершенно неважно. Староста говорит такими вопросами не задаваться, да и сам Кейн понимает, насколько сильно может поменять человека путь. Не первый такой одержимый, взять того же Эдвина, тоже ведь дурной, но зато свой и в этом можно не сомневаться.

За дело он был спокоен, по крайней мере за ту его половину, где сам ведет и сам прячет, а вот насчет спора спокойствие к ночи подрастерял. Слишком уж уверенно мальчишка считал, ни капли не переживал, что ему вообще-то баню строить, а спорить с человеком, который проигрыш даже не рассматривает, надо было вчера и подумавши.

Да и, по чести, пусть лучше выигрывает, баня не убудет, а вот соседство этой горы давно просилось из леса вон. Ну а если пойдет вкривь, вытаскивать мальчишку он готов при любом раскладе, и сдается ему, что тащить придется даже в случае успеха, победителей ведь тоже кто-то должен носить.

Пора или не пора, Кейн мерил по трем зарубкам. Гул, что с вечера стоял в камне толстым слоем, должен осесть вглубь, к самому основанию. Ночной холод должен связать ос по лапам, полосатые без солнца тяжелы на подъем. Ну и часовые, когда перестают ерзать в норах, дрема, стало быть, добралась и до них. Ночь попалась правильная, небо затянуло еще на закате, ветер тянул ровно, без порывов, и к середине ночи все три зарубки сошлись одна за другой, остался последний обязательный ритуал.

— Ты же запомнил? А ну повтори еще раз.

— Эх... — Рей закатил глаза так старательно, что это было слышно.

— Без этих твоих эхов! — прошипел охотник, — Проговори слово в слово, в очередной раз лишним не будет. Если что-то идет не так...

— Если что-то идет не так, бросаю все и бегу на тебя, не оборачиваясь, — забубнил Рей. — Помню я, Кейн, помню. Все будет хорошо, не ссы.

— Да это тебе ссать положено, — задохнулся от такой наглости охотник. — Мне-то чего? Я, если что, ноги унесу, у меня с этим отродясь проблем не было.