Развивающий коврик – мимо: разглядывать собственное отражение, вопреки заверениям Истона о безумной любви сына к подобному развлечению, карапуз наотрез отказался.

Пыталась почитать книжку – он лишь извертелся коленях.

Поменяла подгузник, и просто чудо, что Таннер не сиганул с пеленального столика.

Устроила кукольный театр с мягкими игрушками. Уловка сработала от силы на две минуты, после чего он сердито замотал головой и снова зашелся в плаче.

Я терплю неудачу при каждой попытке исправить положение и ума не приложу, что делать.

Я бросаю взгляд на часы на микроволновке: Истон должен появиться с минуты на минуту. Мне кровь из носу нужно успокоить ребенка до того, как его отец переступит порог.

— Так, держись, приятель. Сейчас поищу бананы, а если у твоего папы найдутся яйца, приготовлю отличный омлет, — бросаю я, отходя в сторону, и в ту же секунду жалобное хныканье перерастает в оглушительный рев.

Сердце ноет при виде того, как по пухлым щечкам катятся крошечные слезинки.

Я перерываю всю кухню – никаких бананов. Разумеется, баночек с детским питанием полно, но стоит достать хоть одну, и Таннер, чувствую, окончательно слетит с катушек. Чего-то ему хочется, а вот чего именно – понятия не имею, хотя разбираться в подобных тонкостях – моя прямая обязанность.

Я открываю холодильник и, к огромному облегчению, обнаруживаю яйца.

— Джекпот, карапуз, — торжествующе объявляю я, приподнимая картонную упаковку. — Сейчас ты попробуешь кое-что новенькое.

Ему, впрочем, совершенно все равно. Да и с какой стати? Малыш ведь понятия не имеет, что вообще представляет собой яйцо.

Я принимаюсь обыскивать кухню, распахивая шкафчики и выдвижные ящики, словно играю в прятки с пропавшими вещами, пока наконец не собираю все необходимое.

Стоит разбить первое яйцо, как Таннер заходится в столь пронзительном крике, что я зажмуриваюсь от режущего уши звука. В этот самый момент щелкает замок, входная дверь распахивается, и я замираю, увидев на пороге Истона.

Из-за его плеча на секунду выглядывает Фостер, удивленно приподнимает брови и тут же скрывается на лестнице, ведущей наверх.

Тебе тут не цирковое представление! Всего лишь девушка, не имеющая понятия, как успокоить плачущего младенца, подмывает крикнуть вслед.

Хотя уверена, что Фостер, возвращаясь домой, вовсе не застает ревущую Эллис и бьющуюся в панике Келли.

Я бросаю все дела и замираю в ожидании реакции Истона.

Он входит, ставит сумку на пол, закрывает дверь и носком о носок снимает обувь. Я наблюдаю за ним, гадая, начнет ли Истон кричать или спросит, какого черта ребенок разрывается от плача, а я ничего не предпринимаю. Прекрасно ведь знаю, что нянька из меня никудышная, и теперь он тоже в этом убедился.

Истон молча проходит к кухонной раковине и моет руки.

Похоже, для осуществления плана придется подыскать другого мужа.

Затем он подходит к Таннеру, отстегивает ремни и достает ребенка из стульчика. Малыш тут же утыкается головой в отцовское плечо – более трогательной картины я в жизни не видела.

Истон гладит сына по спине, что-то тихонько нашептывая на ушко, и Таннер заметно обмякает на руках у отца.

Я ощущаю себя полной бездарностью. Истону стоит нанять профессионала, человека с опытом.

Истон направляется ко мне.

Я застываю с недоразбитыми яйцами, завороженная развернувшейся сценой.

Никогда не представляла Истона в роли отца, но ничуть не удивляюсь тому, насколько гармонично он смотрится. Из него определенно выходит потрясающий папа.

Оперевшись спиной о кухонную столешницу, Истон ловит мой взгляд. Я мысленно выстраиваю оборону из оправданий, готовая объяснить, почему ребенок безутешно рыдает. Накапливаю аргументы, собираясь перечислить все тщетные попытки, но его губы вдруг трогает улыбка.

— Тяжелый день?

— Все шло прекрасно примерно до получаса назад.

— Он всегда капризничает в это время, — отзывается он. — Сам не знаю почему. Надеялся успеть домой до того, как Таннера накроет. Прости, что пришлось с этим возиться.

Чтобы хоть чем-то занять руки, я разбиваю яйцо.

— Все нормально, Хедли.

— Господи, да ты вообще не должен меня утешать! — я разбиваю последнее яйцо, хотя про себя отмечаю, что четыре штуки для младенца – пожалуй, перебор. Отвернувшись, я принимаюсь мыть руки. — Тебе нужно найти кого-то другого.

— Вовсе нет, — слышу я тяжелый вздох. — Сегодня ведь только первый день, а он всегда самый трудный.

Взяв вилку, я принимаюсь взбивать яйца, затем бросаю на сковороду кусочек масла и жду, пока оно растопится.

— Пожалуйста, только давай обойдемся без воодушевляющих речей.

— Это еще почему? — удивляется он. — Работа родителя – самая тяжелая в мире. Или ты рассчитывала стать экспертом в первый же день?

Наши взгляды встречаются, когда я поворачиваюсь за миской с яйцами.

— Мне бы просто хотелось, чтобы хоть что-то в этой жизни далось легко.