Пожилые подруги усопшей оккупировали кухню, застекленную веранду и гостиную. Обеденный стол ломится от закусок; присутствующие неспешно перекусывают, попутно обсуждая болячки, внуков и строгие диеты. Судя по обрывкам фраз, главным врагом человечества единогласно признана молочка.

Хедли стоит вместе с Онор в углу гостиной, тихонько о чем-то перешептываясь, склонившись друг к другу. Плечи Онор расслабленно опущены – совсем не так, как во время панихиды: словно ей наконец-то позволили выдохнуть. Помню похожую реакцию у отца и остальной родни, когда скончалась бабушка. Чувство вины за невольное облегчение; и это вполне объяснимо. По словам Хедли, ради ухода за больной Онор пришлось поставить собственную жизнь на паузу.

Вооружившись тарелкой, я пристраиваюсь у окна.

Заметив развешанные по деревьям на заднем дворе поилки для колибри, я наконец-то разгадываю значение татуировки на запястье Онор. Крошечная птичка.

Ума не приложу, отчего меня так заклинило на этой детали, но внутри настойчиво скребется сомнение. При этом Онор ничем не выдала, что мы пересекались. Случается ведь такое: человек уверен, что вы где-то виделись, а у тебя в памяти – зияющая пустота. Возможно, она просто ждет, когда я догадаюсь первым.

Я снова перевожу взгляд на другой конец комнаты.

Онор смеется над шуткой Хедли; в уголках глаз собираются морщинки.

В груди что-то обрывается.

В жизни хватало девушек, и я совершенно не горжусь их количеством. Остается лишь горячо надеяться, что внезапное подозрение окажется беспочвенным.

Хедли отходит от подруги и направляется ко мне; я же только рад возможности отвлечься.

— Захвачу для Онор какой-нибудь напиток. Тебе принести чего-нибудь? — она едва касается моей ладони, уже собираясь отойти.

— Погоди, — я перехватываю ее. — Мы с Онор раньше нигде не пересекались? Может, сидели вместе в баре?

— Нет, — замирает она и, секунду подумав, качает головой. — Она почти безвылазно сидела дома.

Хедли обводит взглядом дом, а я киваю, вспоминая рассказы о том, как редко Онор выбирается в город.

Кажется, разыгралась паранойя. Я трясу головой, отгоняя наваждение.

Две пожилые дамы устраиваются в креслах у окна, рядом с которым стою я. Мы вежливо обмениваемся улыбками; ни одна и словом не обмолвилась о моей личности. Наверняка из числа болельщиц «Троянцев».

Какое-то время они обсуждают дом и бабушку Онор, сплетничая о прожитой жизни. О том, каким печальным выдался финал. Не желая греть уши, я уже собираюсь отойти, как вдруг дама в желтом кардигане наклоняется к подруге.

— Какая жалость, — кажется, будто она шепчет, хотя голос звучит на всю комнату. — И что теперь станет?

Полагаю, речь об Онор.

— Меня больше интересует, куда делся ребенок? — отзывается та, что в джинсах.

Я замираю. Понятия не имею, кого они обсуждают и о каком конкретно младенце шепчутся, но желудок все равно болезненно сжимается.

— Сегодня здесь, а завтра и след простыл, — Желтый Кардиган озирается по сторонам. — Никто ведь не понимает, насколько сильно младенцы подчиняют себе твою жизнь.

— И не говори. Интересно, куда же его отдали?

— Фэй рассказывала, якобы в какую-то обеспеченную семью, вот только деньги не заменят любовь.

Собеседница кивает. Тема себя исчерпывает, и старушки переключаются на картофельный салат, куда якобы положили слишком много яиц.

Я не шевелюсь. Прирастаю к полу, а сердце колотится так громко, словно отбивает похоронный марш.

Я стою у окна с тарелкой в руках и смотрю через всю комнату на Онор – на голубые глаза, на волосы песочного оттенка, вспоминая крошечную колибри на внутренней стороне запястья, – и вертящееся на языке весь последний час слово наконец-то обретает форму.

Кабо.

Неделя после Кабо. Мы с Деккером в клубе. Она находит меня в туалете. Пальцы расстегивают брюки. Рука достает мой член. Та самая рука с татуировкой колибри.

— Нет, — судорожно втягиваю я воздух.

Слово срывается с губ прежде, чем я успеваю прикусить язык.

Обе дамы оборачиваются, а я чувствую, как по задней стороне шеи ползет обжигающий жар.

— Прошу прощения, — качаю я головой. — Просто мысли вслух.

Я поспешно отступаю и окидываю взглядом гостиную в поисках Хедли.

Она улыбается словам Онор, ободряюще сжимая руку подруги, всем видом излучая поддержку и участие – совершенно не подозревая, кем на самом деле является ее собеседница.

Я перевожу взгляд на Онор.

То ли почувствовав взгляд, то ли просто осматривая зал, она оборачивается; стоит нашим глазам встретиться, как улыбка мгновенно сползает с ее лица. Словно прочитав догадку, она безмолвно подтверждает истину, прямо выдерживая мой взгляд. Но зрительный контакт обрывается настолько стремительно, что закрадывается сомнение: вдруг померещилось.

Но я-то знаю. Это она. Мать Таннера.

От подкатившей к горлу тошноты я едва не сгибаюсь пополам. Давление резко подскакивает, а в шее яростно пульсирует кровь.