Та отвечает, однако без былой крепости: видимо, уже порядком устала тискаться с каждым, кто заходит попрощаться с бабушкой.

Я бы на ее месте точно одурела.

— Спит, — произносит Онор. — Посидим на веранде?

— Давай, — киваю я, подхватывая корзинку.

— Сделать по сэндвичу?

— Не суетись, у меня все с собой, — я достаю из сумочки бумажный пакет.

Плечи подруги безвольно опускаются, и она пронзает меня долгим взглядом.

Сердце вновь болезненно сжимается от привычного чувства вины за редкие встречи в последние годы. Да, мы обменивались сообщениями и изредка созванивались, но порой между разговорами пролетали целые месяцы. Онор безвылазно сидела здесь, пока я моталась по свету.

Мы идем по дому – с выпускного класса мало что поменялось. Да, появились новые диван и кресло, но на стенах красуются все те же обои и деревянные панели.

У спальни бабушки Онор замирает. Старушка действительно спит. Сидящая рядом сиделка отрывает взгляд от книги и приветливо улыбается.

— Мы посидим... — шепотом тянет Онор, указывая пальцем в сторону веранды.

Сиделка кивает, в ответ я одариваю ее улыбкой.

Иду следом за подругой на самую любимую крытую веранду. Я обожала посиделки в этом убежище от назойливых мошек, когда в Чикаго приходило весеннее тепло.

Щелчок стеклянной двери отрезает нас от остального мира, а я тем временем выкладываю пакет с бейглами на столик между креслами.

— Ты как? — я мягко касаюсь ее колена.

Онор кивает, забираясь в пакет.

— Как ни странно, в порядке. То есть... выбора особо нет, но... — она бросает взгляд на выходящее на задний двор окно бабушкиной спальни. — Думаю, она просто устала, да и я тоже. Как бы паршиво ни звучало.

— Вовсе не паршиво. Позади тяжелый путь.

Подруга протягивает мне привычный сэндвич и достает свой.

— Погоди, принесу воды, — она подходит к маленькому холодильнику в углу веранды и возвращается с двумя бутылками. — В последнее время я часто тут сижу. Очень умиротворенно.

— Я могу хоть чем-то помочь?

Онор качает головой.

— Веришь или нет, но справляться стало даже чуточку проще. Остается только ждать. Бабушка почти все время спит.

Она говорит об этом совершенно обыденно, и, хотя отчетливо видна физическая изможденность, кажется, подруга и впрямь неплохо держится.

— Хорошо, когда приходит сиделка. Дел сразу убавляется, но тогда меня начинает грызть совесть. Каждый день – сплошные эмоциональные качели. Зато бабушке, кажется, больше не больно и не страшно, и это уже огромное облегчение. Еще в больнице она сказала, что хватит, ее время пришло. И пришлось смириться.

Так и не распечатав сэндвич, я оставляю его лежать на коленях и поджимаю под себя ногу.

— Помнишь, как она сидела, курила и наблюдала за нами на качелях?

— А потом ты возвращалась домой пропахшая табаком, и мама звонила моей бабушке с воплями, что та гробит твои легкие.

Я закатываю глаза: типичная мама.

— Думаю, она просто бесилась, что здесь мне было куда веселее.

Подруга издает печальный смешок.

— Это да, тебя вечно тянуло к нам. А вот мне так и не довелось толком погостить в вашем особняке или полюбоваться плавающим Уитом.

— Во-первых, никакой это не особняк, а во-вторых, ты сохла по Уиту до какого-то неприличия.

— Да по нему все сохли! — Онор театрально прикладывает руку к груди. — Когда он женился на Брии, по городу был слышен хруст разбитых девичьих сердец.

Я качаю головой.

— Сейчас он самый обычный мужик средних лет.

— Ну, я бы и от такого не отказалась. Здесь одиноко, Хед, — она снова косится на бабушкино окно.

— Давай это исправим. В «Кольтс» холостяков – чуть ли не вся команда.

— Эм... вообще-то не вся. За одного из них ты вышла замуж. Кстати об этом: можно я хоть немного поживу твоей жизнью?

О стольком хочется рассказать, ведь, возможно, именно она помогла бы распутать клубок мыслей в голове. Но я не собиралась заявляться и перетягивать одеяло на себя.

— Да там и рассказывать-то особо нечего.

Подруга наклоняет голову.

— Да брось. Выкладывай, пока я буду уплетать принесенный тобой божественный сэндвич.

Я сстраиваюсь в кресле по-турецки и делаю глоток воды.

— Честно, я даже не знаю, что рассказать.

— Дай-ка подумать. Например, о фотографиях с матча, где он с тебя глаз не сводит. Или о снимке после аварии, где стоит рядом у скорой. Поговаривают, Истон чуть под машину не бросился, пытаясь к тебе прорваться.

Я удивленно откидываюсь на спинку кресла.

— Серьезно? С ума сойти. Я велела вообще не приезжать.

В меня летит кусок помидора.

Я успеваю увернуться.

— Эй!

— Он тебя любит... это же на каждой фотографии написано. О, а еще в сеть слили кадр, где вы с Таннером в парке, и Истон на тебя смотрит. Не на ребенка, заметь, а на тебя, держащую на руках его малыша.

Пока Онор как ни в чем не бывало продолжает жевать сэндвич, я чувствую, как щеки начинают краснеть.