— Это не твоя вина. Кто мог предположить, что призыв продолжится? Я имею в виду… я понимаю, им пришлось искать альтернативу, когда не было женщин, чтобы растить детей. Но сейчас? — Она фыркнула. — Не хочу показаться бесчувственной, но я даже рада, что не беременна.

— Да уж.

— Хм-м.

Следующие пару минут я сосредоточенно пересчитывала крошки на кухонном острове — это неплохо помогало сдерживать слезы. Да и о чем плакать? Уж точно не о том, что Торин ушел. Слезы мне понадобятся потом, когда они придут за Габриэлем, который, к счастью, решил вздремнуть в своих качелях.

Теплая ладонь накрыла мою руку.

— Ты же понимаешь, что можешь выть в голос, сколько влезет? Не сдерживайся из-за меня.

— Нет, я выплакалась, — заверила я ее, хотя голос уже начал предательски дрожать. — Слезы ничего не изменят. И мне уже лучше теперь, когда Торин ушел.

— Угу.

— Серьезно, я имею в виду… я будто наконец сбросила этот груз с плеч, понимаешь?

— Ага-а-а.

— Почему ты это так говоришь?

— Как «так»? Я вообще ничего такого не говорю.

Я фыркнула и заставила себя сделать еще глоток кофе, затем выпрямилась.

— Даже если бы он попытался что-то изменить, другие Хранители ни за что бы не согласились. Если они подняли такой шум из-за усыновлений, они никогда не изменят то, что называют тра-ди-ци-ей.

— Скорее всего, нет, — отозвалась Анна, наблюдая за мной исподлобья. — Но он, вероятно, изменил бы это, если бы мог.

— Вероятно… — Ком боли подкатил к горлу, отчего мой голос стал выше. — Он так нервничал, когда мы впервые принесли Габи домой. Даже прикасаться к нему не хотел, так боялся, что случайно убьет его или типа того. А теперь каждый вечер засыпает на диване с ним на груди. То есть… засыпал.

— Я видела, как он гулял с Габи почти каждое утро. Надевал ему шапочку наизнанку, но важен же сам жест, верно?

— Хм-м.

— Хм-м-м-м… — Она протянула этот звук, давая мне время вспомнить шок Торина при первой смене подгузника. Или то, как он растирал младенцев в Хранилище. — Для того, кто никогда раньше не видел детей, по-моему, из него вышел отличный папа. — Секунду спустя она соскользнула с барного стула и обняла меня. — Ну же, иди сюда, поплачь.

Плакала ли я?

Должно быть, да, потому что она крепко прижала меня к себе, и я видела, как крошечные капли собираются на черной ткани ее платья, медленно пропитывая плечо.

— Я с-скучаю по нему, — выдавила я сквозь икоту, все мое тело содрогалось в конвульсиях. — Почему я так по нему скучаю, если должна ненавидеть?

— Ты сама знаешь почему.

Потому что я люблю его.

Твою мать.

Я умудрилась влюбиться в ветусианца, который меня пленил.

В голове зазвучал его голос:

Я все еще учусь.

— Я наговорила ему ужасных вещей в тот вечер. — Дрожь прошла по телу, сомнения накатывали с каждой новой слезой. — Ты бы видела, как он побледнел, когда я сказала, что он, должно быть, дефектный. Я не должна была прогонять его, но мне было… мне было так больно… и…

— Позвони ему.

— Думаешь, я не пыталась? Его комм отключен уже несколько дней, и никто не знает, где он. Он покинул Землю несколько дней назад. — При этой мысли сердце словно зажали в тиски. — Может, мне стоило просто переспать с этой мыслью одну ночь. Торин был так добр ко мне. Я не должна была сдаваться сразу. Ему просто нужно было время, а я вышвырнула его. Ох… черт…

Я соскочила со стула и бросилась за угол в маленькую ванную.

Колени больно ударились о плитку, мой завтрак снова отправился в белый керамический унитаз. Мои стоны смешались с первыми предупреждающими криками Габи. Прекрасно. Теперь мне нужно выбирать: почистить зубы или сначала приготовить бутылочку.

— Там какой-то парень у двери, — донесся голос Анны.

Я убрала волосы с лица.

— Какой еще парень?

— Красавчик-целитель. Сказал, его зовут Мелек.

— Угх… — Я сплюнула в унитаз и подождала еще пару секунд. Когда позывы прекратились, я поднялась. — Скажи ему, я сейчас выйду. Не могла бы ты…

— Я возьму мелкого, но бутылочку делать тебе.

Я наклонилась над раковиной и плеснула в лицо водой, кое-как приводя себя в порядок. Взгляд в зеркало подтвердил: выгляжу я дерьмово. Глаза опухли, губы обветрились от салфеток, которыми я вытирала лицо все эти ночи.

Когда я вышла, Анна нервно возилась с синтезатором молока, а Мелек держал моего сына на вытянутых руках.

— Что ты делаешь? — спросила я.

Уголки его рта поползли вверх.

— Я никогда раньше не видел ребенка. А теперь я его держу.

— Нет, я имею в виду, что ты здесь делаешь? — Завороженный Мелек не ответил, прижав Габи к груди, поэтому я подошла к Анне и взяла на себя приготовление смеси. — Обязательно придерживай ему голову. У него еще нет сил держать ее самому.

— Понял, — сказал он, осторожно изучая пальцами каждый сантиметр лица Габи. — Думаешь, я был таким же страшненьким в младенчестве? Почему у него столько морщинок?

— Может, потому что он провел год в жидкости?