— Дарья Николаевна, всё как я и предполагал. Чиновники Императорского банка навстречу не пошли. Ну, то есть формально пошли, и теперь вместо суток у вас трое. Но это не решает ситуацию. Подать в суд я не могу, поскольку вопрос наследства курирует Императорское казначейство. Поэтому вам нужно за два дня принять решение, куда вы переедете.

Адвокат развёл руками, показывая, что сделал всё, что мог, и добавил:

— Единственное, что они гарантируют, что дом ваш будет опечатан, и пока решается вопрос с наследством, никто сюда не войдёт. С имением та же ситуация, но поскольку оно находится за Москвой, вам предоставили две недели отсрочки.

— Сколько мне нужно денег, чтобы выкупить дом или имение?

Оказалось, что шесть миллионов распределились поровну, по два на каждую единицу имущества. Но у меня не было даже двух.

— А что с Машиным домом?

— Я пока отправил запрос, жду данных.

Я подумала, что если Машин вопрос решится, то можно пока проживать там.

— Ты же не будешь против, Маш, если мы с тётушкой переедем к тебе?

— Нет, что ты, если меня не выселят, буду рада, — в голосе Маши звучала усталость.

Адвокат уехал. И тут со мной связался Игнат Алабин.

— Дарья Николаевна, я договорился о том, о чём вы просили. Завтра в восемь утра будьте на Таганской площади, я вас проведу на встречу с Алексеем Константиновичем. Алексея Константиновича поместили в Таганскую тюрьму.

— Я поеду с тобой! — в голосе Анастасии Филипповны звучало фамильное упрямство.

Я кивнула:

— Попробуем, может быть, нас пропустят вместе.

И рано с утра я подъехала ко входу в Таганскую тюрьму. Мне очень хотелось наконец узнать, что же произошло, и почему Алексей купил эту фабрику, подставив под удар всё, что у нас было.

***

Таганская тюрьма оказалась небольшой. Как объяснил мне Игнат Алабин, который встретил нас с тётушкой возле входа, здесь содержатся особые узники, те, кто посягает на святое, на государственные устои.

И казалось бы, обычное ничем кроме забора не примечательное здание из красного кирпича, а внутри появилось беспокойство, возникло стойкое желание не входить.

С тётушкой Игнат поздоровался, но ничего не стал говорить, ни слов поддержки, ни наоборот. Только попросил меня сначала увидеться с Алексеем самой, и лишь потом пригласить Анастасию Филипповну.

Это было разумно. Мне сейчас нужно было переговорить с братом без лишних эмоций, а тётушка вряд ли бы удержалась, увидев сына в условиях тюремного содержания. Она и так еле держалась с ужасом глядя на трёхэтажное здание тюрьмы, губы её были сжаты, как будто она пыталась сдержать крик.

— Игнат Иванович, если честно, я не верю, что Алексей мог участвовать в заговоре против его Императорского Величества.

— Следствие разберётся, Дарья Николаевна, мы сами заинтересованы в том, чтобы узнать правду.

Здание тюрьмы было разделено на два блока: один побольше — там располагались камеры, другой поменьше — для администрации. Нас с тётушкой привели именно туда.

Никакого лязга цепей или запаха сырости. Нас усадили в небольшую комнату и даже предложили чаю с пряниками. Тётушка отказалась, а я подумала, что раз нам не разрешили ничего с собой принести, так хотя бы пряничком Алёшу угощу, и кивнула, чтобы несли. Но Алексея привели не в эту комнату.

Меня вызвали и повели на другой этаж того же здания. И в узком полутёмном коридоре мне стало не хватать воздуха. Я даже остановилась на какое-то мгновение, чтобы перевести дух, и офицер, сопровождавший меня, удивлённо оглянулся:

— С вами всё в порядке?

Я кивнула, хотя как вообще может быть всё в порядке у человека, если брат арестован по такому страшному обвинению?

В комнате, куда меня привели, было два узких окна. Стены выкрашены тёмно-зелёной краской, и такой же пол. В левом углу у окна стоял стол, прикрученный к полу, рядом два таких же намертво прикреплённых к полу стула. Ни бумаги, ни перьев на столе не было. Офицер, которому Алабин передал меня прежде, чем уйти, завёл меня в комнату и тоже удалился.

Я осталась одна.

Чуть позже дверь приоткрылась, и ввели Алексея. Он был в той же одежде, в которой его забрали из дома, только теперь она выглядела помятой. Рубашка несвежая, а светлые волосы растрёпаны. Руки у Алексея скованы наручниками за спиной.

— Снимите с него наручники, пожалуйста, — попросила я простого охранника, который пришёл вместе с ним.

— Не положено, — буркнул солдат.

Первой реакцией было сорвать чёртовы наручники, но разум взял верх, и я не стала терять время и звать офицера, просто подошла к Алексею и обняла его.

— Не положено, барышня, — снова произнёс солдат.

— Простите, — сказала я, отступив. Ругаться не стала, подумала, что себе дороже, вдруг сократят свидание с Алексеем.

Но после снова спросила:

— Вы не могли бы выйти? Нам нужно поговорить о конфиденциальных делах рода. Я не могу обсуждать это при посторонних.

Лицо охранника стало недовольным, но он вышел.

Я не стала растягивать: