Никогда не подпускал никого настолько близко, чтобы начать заботится.

Опасность.

— Просто дыши. — Я почти умоляю. — Это тебя не сломает, Кэт. Ты выберешься. Это не навсегда. Это всего лишь глава, и ты из нее выберешься.

Она вздрагивает, но ее дыхание начинает выравниваться. Громкие судорожные вздохи сменяются более тихими вдохами.

— Вот и все. — Я продолжаю проводить рукой по ее спине, понизив голос. Так успокаивающе, как только могу. — Это не твоя жизнь, Катарина Корво.

Она не вписывается сюда, в эту запутанную, адскую историю. Она не вписывается в то пространство, в которое Сальваторе хочет загнать ее, как свою игрушку. Он хочет подчинять ее до тех пор, пока она не сломается, пока она добровольно не впишется в эту роль, не примет ее.

Я не могу представить, чтобы это произошло. И альтернатива, что он может сделать, если не сможет этого добиться, не сможет сломать ее, — страх сковывает мои конечности свинцом от этих мыслей, настолько сильный, что я отталкиваю их.

Я убираю руку с ее спины, когда она успокаивается, но не отпускаю ее. Продолжаю обнимать ее, пока она сосредотачивается на дыхании, мы оба молчим на верхней ступеньке, пока звуки из подземелья эхом доносятся до нас.

Она ерзает. — Как ты это выносишь? Прошел всего лишь день, и у меня такое чувство, что я схожу с ума.

Я прислоняюсь спиной к двери, морщась от боли в порезах. — У меня было много времени, чтобы привыкнуть к этому. И… долгое время у меня был кампус. Мне приходилось регулярно возвращаться сюда, но это помогало.

Она вздыхает. — У меня тоже было такое чувство. Как будто это был дом, а все остальное было просто чем-то, что нужно терпеть.

Я смотрю на нее сверху вниз. — Да.

Я больше ничего не говорю, но держу ее, пока она не выпрямляется. Ее щеки пылают, когда она неловко смотрит на меня. — Я... нам нужно идти.

Я киваю. Никто не мешает нам, пока я провожаю ее обратно в спальню. — Все, что тебе нужно, должно быть там.

Она заходит внутрь. — Я полагаю, увидимся завтра.

Слова сами слетают с моих губ. — Я буду к ужину.

Катарина поворачивается ко мне, ее брови удивленно приподнимаются. Это вышло неловко, я чувствую, как мои щеки заливаются краской. — Это не срочно. Я могу съездить в любое время.

И ее губы... Они слегка приподнимаются, пока мы смотрим друг на друга, прежде чем я бормочу «до встречи» и закрываю за собой дверь.

День 21 — Доменико

Глухой удар.

— Еще раз.

Треск.

Мурлыкающий голос в моем ухе подталкивает меня вперед, а на лбу выступают капли пота.

— Сильнее, — бормочет он. — Ты должен действительно этого хотеть, Росси.

Я делаю вдох, но чувствую только запах... дыма.

Темная сажа размазанная по лицу Беа, вокруг губ, носа. Ее прекрасная кожа потемнела до темно-вишневого цвета. И ее глаза... открыты.

Обвиняя.

Где ты был, Доменико?

Мужчина передо мной всхлипывает сквозь кляп, который я пристегнул к его лицу. Умоляющий, полный слез, соплей и оправданий, которые его никуда не приведут. Не в этой комнате.

Но все, что я слышу, — это мою сестру, молящую о пощаде, которую она так и не получила.

Я не пришел.

Не успел спасти ни ее, ни Пепе.

Всегда чуть-чуть опаздывал. Всегда.

Чья-то рука тяжело опускается мне на плечо, сжимая. — Вот и все. Помни, что поставлено на карту, Росси.

Ободрение и предупреждение. Мед, смешанный с ядом, напоминает мне о том, что произойдет, если я попытаюсь отказаться.

Сначала я пытался.

Это длилось недолго.

И теперь мне не нужны предупреждения Маттео, чтобы поднять биту.

Крик.

Кровь.

И я наблюдаю за всем этим, наблюдаю за бойней в этой полутемной подвальной комнате, словно издалека, когда остатки моей человечности ускользают, стекая в канализацию под нами, когда бита снова находит свою цель.

И еще раз.

И еще.

Другие вокруг меня вздрагивают, когда их покрывают алые пятна, когда в затхлом воздухе вокруг нас раздается хруст ломающихся костей.

Мое сердце бьется в том же ритме, даже когда я пытаюсь не думать о ней.

Но она все равно вторгается в мои мысли, образы ее лица и Беа пересекаются, сливаются, пока я не перестаю отличать одно избитое лицо от другого.

Кэт.

Кэт.

Кэт.

Руки на моих плечах, тянут меня назад. Смех, низкий и довольный.

— Ты только посмотри на себя.

Ликование, так много ликования в этих растянутых словах.

— Идеально, Росси. Я знал, что ты справишься.

Я не идеален.

Я сломлен.

Онемевший.

Меня больше нет.

День 30 – Данте

Найдите ее.

Яркие огни улицы мерцают за окном нашего конференц-зала на двенадцатом этаже.

Позади меня кто-то откашливается. — Сэр?