Эдоардо Кавалли, старший солдат, у которого под командованием не один человек, приподнимается со своего места, но я жестом приглашаю его сесть обратно и сажусь на свободный стул. Оживленный разговор за столом затихает, взгляды устремляются на меня.

Эдуардо делает глоток виски. — Да, хотя последние несколько месяцев были для него тяжелыми.

Я киваю в знак понимания, когда он тянется за бутылкой красного и вопросительно поднимает ее. — Это трудные времена для всех. Политика не останавливается у ворот кампуса, как мы уже слишком хорошо усвоили.

Он смотрит на меня, даже когда протягивает бокал. — Потерять двух Ворон в течение месяца — это более чем трудное время, тебе не кажется?

Я снова осматриваю стол. Одно лицо выделяется. Немного изможденное. Его губы сжимаются в тонкую линию, когда он откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди.

Отец Антона и Пола Маранзано.

Призрачная кровь покрывает мои руки, когда я встречаюсь с ним взглядом. Мои слова честны, когда я отвечаю. — Я бы хотела, чтобы это было не так. Но шансов может быть не так уж много. Иногда мы делаем то, что должны.

В последний раз мы разговаривали после того, как я казнила Антона, после того, как я вонзила свой нож в его тело, заклеймив его как предателя.

Элио Маранзано плакал по телефону, когда я подробно объясняла, какие шансы я дала его сыну. Шансы, которыми он не воспользовался.

И результат.

Ящик с пеплом.

— Значит, ты придерживаешься своих решений? — Спрашивает меня Эдуардо. Он смотрит на своего непосредственного подчиненного, его губы сжаты в тонкую линию.

Я барабаню пальцами по столу. — Я не принимаю легкомысленных решений, когда на кону жизни, Эдуардо. Я не единственная, кому приходится жить с ними.

Его кивок чуть ниже, чем раньше. Чуть более уважительный. — Понятно.

Вставая, я поднимаю свой бокал. — Спасибо за вино.

Эдуардо кивает. Прежде чем уйти, я поворачиваюсь к Элио Маранзано. — Я искренне сожалею о вашей потере.

Он сглатывает. — Антон сделал свой выбор. Я не могу осуждать тебя за то, что ты сделала свой собственный. А… мой второй сын? Пол?

Его голос звучит неуверенно.

— Пол довольно откровенен для младшего солдата. — Элио выглядит испуганным, но я улыбаюсь. — Это не так уж плохо — иметь силу бросать вызов, когда другие этого не сделают. Из него получится достойный старший солдат, Элио. Я не верю в наказание других за грехи их семьи.

На этой ноте я оставляю их и пересаживаюсь за другой столик.

И к следующему.

Разговариваю. Вникаю. Слушаю.

Напоминаю им, кто однажды станет их лидером.

К моменту, когда я, наконец, сажусь отдохнуть, мне становится немного легче. Скользнув обратно на своё место, я оглядываюсь в поисках Дома, но его нигде нет.

— Могу я пригласить вас на этот танец?

Я опускаю взгляд на протянутую руку и поднимаю его, удивление наполняет меня, когда я киваю. Танцпол в центре зала заполняется, джазовые каверы группы наполняют воздух, когда я позволяю Фрэнку В'Ареццо вывести меня на середину. Проходя мимо столика, я мельком замечаю Данте, он хмурит брови, наблюдая за нами.

Отец Данте поджимает губы, когда мы начинаем раскачиваться. Он по-прежнему красивый мужчина, отражение того, как будет выглядеть его сын в последующие годы. Зеленые глаза смотрят на меня. — Я думаю, у нас есть кое-что общее, Катарина.

Он не тратит время на бесполезные слова. Я пытаюсь улыбнуться, но внутри у меня все сжимается от беспокойства. — Правда?

— Нет необходимости разыгрывать скромницу. — Его взгляд скользит поверх моей макушки. — Я полагаю, мой сын недолго будет сидеть. Поэтому я буду краток.

Голос капо В'Ареццо становится жестче. — Я не потеряю своего сына из-за борьбы за власть в Cosa Nostra. Надвигается буря, и кажется, что ты в центре. Если он тебе вообще небезразличен, ты оставишь его в покое.

Моя рука сжимается от его прямых слов.

И чувство вины.

Всегда чувство вины.

Сглатывая, я собираюсь с мыслями. Фрэнк В'Ареццо не поддержит голосование по смене руководства Cosa Nostra, чтобы помочь мне, это совершенно ясно. Не тогда, когда это поставит Данте под прицел любого возмездия.

— Ты глубоко заботишься о своей семье, — говорю я наконец. — Я понимаю твое беспокойство.

— Да, — тяжело говорит он. — Забочусь. Семья на первом месте, всегда. И я видел, что происходит с теми, кто переступает черту. У меня нет желания быть частью этого.

Есть только одна вещь, которую я могла бы ему дать. Одна фраза, которую я могла бы прошептать ему на ухо, безвозвратно склонила бы чашу весов в этой дискуссии в мою пользу.

Фрэнк В'Ареццо готов на все ради своей семьи. И если бы я была мудра, я бы использовала все, что в моих силах, чтобы обратить это в свою пользу.

Интересно, каково это — иметь такого отца. Который предпочел бы мое благополучие политике.

Кто поставил бы меня на первое место.

Я медленно киваю.