— Ладно. — Я толкаю его еще раз, прежде чем отступаю, стряхивая с края пиджака что-то похожее на струйку крови. — Считай, что это мой единственный акт милосердия, Лео. Ты приведешь мне Катарину к концу дня. К полуночи. И если за это время с ней что-нибудь случится, или если с ней что-нибудь уже случилось, я лично оторву твою голову от твоего тела, прежде чем похороню тебя. По частям.

Ярость горит в его взгляде. Ярость, смешанная со страхом. — Я сказал, что у меня ее, черт возьми, нет.

— Может быть. — Я пожимаю плечами. — Может быть, и нет. Меня это не особенно волнует. Но в любом случае, сейчас в твоих личных интересах найти ее, и найти быстро. Давай надеяться ради твоего же блага, что это произойдет скорее раньше, чем позже.

Он сглатывает, его глаза бегают из стороны в сторону, как у загнанного зверя. Именно таким он и является. — Ты рискуешь развязать войну, приходя сюда.

Мои губы растягиваются в дикой улыбке. — Ты понятия не имеешь, чем я готов рискнуть ради нее.

Он бледнеет, когда я наклоняюсь к его лицу. — Но так уж получилось, что я ни черта не рискую. На кого бы ты ни хотел свалить вину за свое нынешнее положение, Лео, семья Фаско сломлена. Ты это знаешь, и я это знаю. Никто не придет за мной из-за этого, а если и придет, то не победит. И я знаю, что ты, блядь, врешь мне. Но в любом случае, ты найдешь ее, или я вернусь, и ты станешь мертвым гребаным Романо.

Я ударяю его пистолетом по щеке. — Capisci?

Он медленно кивает, и я отступаю от него, наклоняя голову из стороны в сторону, тем самым, разминая затекшую шею. — Хорошо поговорили. Скоро увидимся.

Я имел в виду каждое гребаное слово. Лео — ходячий труп. Я устал играть в любезность, особенно с человеком, который заживо похоронил мою маленькую ворону и оставил ее задыхаться.

Трех дней ей достаточно, чтобы задохнуться десятки раз.

И все, что я могу сделать, это угрожать, принуждать и молиться, чтобы этого было достаточно, чтобы вернуть ее.

Нам.

Мне.

Но приятно хотя бы что-то сделать. Что-то большее, чем бродить по ее гребаным апартаментам с Доменико и Данте.

Я твой. И я чертовски устал притворяться, что это не так.

Слова, которые я сказал ей в нашем тайном месте, в которое даже не могу войти, не теперь, когда знаю, что ее там нет. Когда она вернется ко мне – и это будет «когда», а не «если», - она будет в ярости от состояния дома после того, как я закончил вымещать на нем свою злость.

Я с нетерпением жду ее гнева. Чтобы дразнить ее тело пальцами, губами, пока моя маленькая ворона не станет мягкой и удовлетворенной подо мной, с раскрасневшимися щечками и тугой, налившейся киской, которая будет соответствовать этому, после того, как я выебу из нее ее чертовски возбуждающий характер.

Я устал притворяться перед кем бы то ни было, что она не та, кто мне нужен.

Что она не та, кого я всегда хотел.

Джованни

— Катарина.

Ее грудь поднимается и опускается, глубокий, хриплый кашель сотрясает ее тело, пока я наблюдаю.

Я ничего не делал, только наблюдал за ней в течение нескольких часов с тех пор, как она рассказала мне о своих травмах. Ища ложь, любой признак того, что она преувеличивает.

Она не отвечает на мой шипящий призыв, и что-то сжимается у меня в груди. — Корво.

Черт.

Черт.

— Катарина, — рявкаю я. — Вставай, мать твою.

Медленно её голова поворачивается ко мне. Глаза едва-едва приоткрываются. — Джио.

Моя голова поворачивается к двери, что-то переворачивается в моей груди от тихого, хриплого шепота.

Она лжет. Точно лжет.

Но если она не...

Я поворачиваю голову в ее сторону, когда она что-то бормочет. — Что?

Ее пальцы сжимаются, и я напрягаюсь, натягивая цепочку, чтобы услышать ее, мысли роятся в моей собственной голове, когда я наклоняюсь, чтобы послушать.

— Р...оза.

Мое сердце замирает в груди от невнятного слова, которое я ждал услышать из ее уст все то время, что мы были заперты здесь, в компании только друг друга. — Что ты сказала?

Потрескавшиеся губы приоткрываются, и я пытаюсь вытянуть пальцы, чтобы дотянуться до сваленных в кучу бутылок с водой, но они слишком далеко.

— Ради всего святого, Кэт. Где Роза?

Она сглатывает, и это звучит чертовски болезненно. Нелепое, иррациональное чувство вины опускается низко и тяжело в моем животе, когда глубокие карие глаза Кэт смотрят куда-то поверх моего плеча. — Роза... она...,

Все мое тело замирает. — Роза. Роза — она что?

Но ее глаза снова закрываются. В отчаянии я дергаю головой между ней и дверью.

За последние четыре дня я впервые был так близок к тому, чтобы услышать что-либо о своей сестре. Это то, чего я ждал. Был готов ждать столько, сколько, черт возьми, потребуется, чтобы получить какие-то ответы от женщины, лежащей передо мной.

Но если она права… если она умирает...

Я взвешиваю потенциальные последствия того, что собираюсь сделать.

И я принимаю решение.

— Лео. — Я выкрикиваю его имя, звук эхом отражается от стен. — Иди сюда!