Мои глаза закатываются от того, как хорошо моя девочка чувствуется. Я медленно выхожу, чувствуя каждое сопротивление, затем резко вхожу. Её вздох проглатывается музыкой.

Мои бёдра двигаются в такт басовой линии. Она встречает каждый толчок мягким, сбивчивым звуком. Мои руки скользят по её бокам, по рёбрам, приподнимая её вертикально к моей груди. Её спина прижимается к моей передней части, её голова падает на моё плечо, и я обхватываю её челюсть, поворачивая её лицо к моему.

Вот тогда я вижу слёзы. Они текут по её щекам, ловя тусклый свет лампы.

— Эмма. — Я останавливаюсь. Всё ещё внутри неё. — Эй. Посмотри на меня, детка.

Её глаза находят мои, красивее, чем когда-либо, потому что она улыбается. Ей не больно. Она ошеломлена.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, мой голос едва слышен.

Она кивает. — Это просто… — Она шмыгает носом, собираясь. — Так много лет я мечтала об этом. О том, чтобы стать твоей женой и любить друг друга каждый день…навсегда.

Я провожу большим пальцем по её щеке, ловя слёзы до того, как они достигают её челюсти. — Я люблю тебя, — говорю я ей, и мой голос срывается на словах.

Она улыбается, рыдание застревает в горле.

Осторожно я поворачиваю её. Укладываю на кровать и устраиваюсь между её бёдер. Когда я снова вхожу, я держу глаза на её. Я не отвожу взгляда. Я не могу. Её ногти впиваются в мои плечи, и я целую её, медленно и глубоко, пока нахожу ритм, похожий на сердцебиение.

Несколько песен проходят, пока я люблю её самым значимым способом, на который способен. Более глубокие движения бёдер вырывают мягкий вскрик из её рта в мой. Я проглатываю каждый.

Моя Эмма.

Эта невероятная, красивая, храбрая женщина, которая прошла сквозь огонь, чтобы снова найти меня. То, как она любит меня…я знаю, что это редкость в этом большом мире. Это то, чего все хотят. И у меня это есть. Каким-то чудом, блядь, у меня это есть. И я никогда не отпущу это.

Следующая песня — та, которую я узнаю мгновенно. «Unworthy» от Vancouver Sleep Clinic. Этот звук заполняет комнату.

Она сжимается вокруг меня, и ещё одна слеза скользит к её виску. Я целую её.

— Я держу тебя, — хриплю я у её кожи.

Её руки скользят по моей спине, ногти оставляют лёгкие линии на позвоночнике. — Джуд… — Её голос срывается на моём имени, дыхание перехватывает, тело сжимается подо мной так, как я знаю теперь по памяти.

Я не ускоряюсь. Я не становлюсь жёстче. Я остаюсь здесь, погружаясь в неё с тем же глубоким, безжалостным ритмом. — Вот так, детка.

Её голова запрокидывается, и она разбивается вокруг меня. Её тело сжимается, пульсирует, и я смотрю на её лицо всё время. Я одержим её лицом. Всегда был, но особенно после всего, через что меня заставили пройти в Москве.

Я провожу её через это, пока моя собственная разрядка не обрушивается на меня. Я прикусываю место между её шеей и плечом, нежнее, чем хочу, и со стоном изливаю всё внутрь неё. До того, как я успеваю перевести дыхание, она тянет меня в ещё один поцелуй. Её руки обхватывают моё лицо, её язык скользит по моему, и я погружаюсь в это, делая ещё несколько глубоких толчков, пока не истощаюсь.

Песня нарастает, и я прижимаюсь лбом к её.

Её большой палец гладит линию моей челюсти. — Джуд. — Её голос хриплый, едва слышен. — Что случилось, милый?

Я не осознавал, что тоже плачу теперь. Чёрт.

Она вытирает влагу с моей щеки, и нежность этого жеста заставляет меня закрыть глаза на мгновение. Я целую её ладонь, её запястье, её безымянный палец, где сидит кольцо. А затем я встречаю её глаза, эти светло-карие глаза, в которых есть всё, что я когда-либо хотел.

— Я люблю тебя, Эмма Грейвз, — шепчу я у её кожи. — Спасибо, что никогда не сдавалась. Даже когда я хотел сдаться сам.

Она открывает рот, чтобы ответить, но я целую её до того, как она успевает.

После душа и нескольких капкейков с приёма мы оказываемся на задней террасе с открытой дверью позади. Достаточно темно, чтобы мы не видели океан перед собой, но мы точно слышим его. Эмма сидит у меня на коленях в одной из моих мешковатых футболок группы и моих любимых белых шортиках. Мы не зажигаем огонь, потому что сейчас существовать в темноте кажется правильным.

Мои руки обхватывают её, пальцы вырисовывают медленные, рассеянные узоры на её коже. Она откидывается на меня с мягким выдохом, и я целую её в щёку, затем в челюсть, затем в место под ухом, где она слегка вздрагивает и улыбается, будто пытается не плакать.

Никто из нас не говорит какое-то время. Нам не нужно после того, что мы только что сделали.

В конце концов она запрокидывает голову, глаза находят небо, её голос мягкий. — Мы правда сделали это, — говорит она.

Мои руки крепче сжимаются вокруг неё. — Ага, — отвечаю я, голос низкий у её волос. — Мы сделали.

Ветер мягко движется по её влажным волосам, неся запах солёной воды и лета через террасу, пока волны разбиваются внизу. Изнутри дома мягкий свет лампы разливается по деревянному полу.