Шум из пиршественного зала императорского дворца был смутно слышен в частном таблинии для аудиенций в приземистой башне с видом на сердце Форума. Несколько рабов вошли, неся небольшие подносы с деликатесами и серебряные кувшины с охлажденным вином, которое блестело от конденсата после того, как его принесли из ледяной комнаты в самом глубоком подвале дворца. Под руководством управляющего они поставили их на столы между роскошными обеденными диванами и возвышением, на котором покоилась нелепо украшенная кушетка, каркас которой был покрыт золотым листом. На ней лежал большой матрас, набитый тончайшей шерстью. Управляющий оттолкнул раба в сторону, чтобы самому расставить валики для императора. Тщательно выровняв их, он со всем вниманием осмотрел шелковые чехлы в поисках любых неприглядных пятен, смахивая любую пыль и соринки, затем отступил назад, чтобы осмотреть оставшуюся обстановку комнаты и расположение угощений. - Вон то ложе справа, - выкрикнул он. - Поверните немного переднюю часть.

Ближайшие рабы наклонились, чтобы повернуть тяжелую мебель немного назад, по приказу управляющего, пока он не счел угол правильным.

- Достаточно. Вот и все. - Он махнул им рукой и внимательно осмотрел обстановку. Нерон был очень разборчив и был склонен злиться на любое небольшое несовершенство в мебели, подаче блюд и расстановке лож. Император часто жаловался, что такие недостатки отвлекают его от творческих усилий и мешают сосредоточиться на государственных делах. Тонко настроенный интеллект и художественная чувствительность, которые он утверждал в себе, были сложным и деликатным делом. Он не мог позволить ставить под угрозу свои усилия из-за душевной боли, которая сопровождала малейшее ощущение беспорядка в его окружении. «Вздор и чепуха», - размышлял управляющий. Он служил при двух предыдущих императорах, сварливом развратнике Тиберии7 и обманутом глупце Клавдии8, прежде чем приемный сын последнего занял трон в нежном возрасте шестнадцати лет. Любые надежды на то, что незрелость юноши будет отброшена в сторону, поскольку требования управления Империей заставят его быстро повзрослеть, все еще не оправдались. Нерон демонстрировал ту же раздражительность и нетерпение, что и прежде, и был согласен действовать по наущению своего старшего советника, который льстил ему всякий раз при принятии решения.

Управляющий время от времени задавался вопросом, смогла бы стерпеть какая-либо другая империя или царство такого правителя. По правде говоря, он задавался вопросом, почему Рим вообще терпел Нерона. За шесть лет своего правления он не проявил ни одного из качеств, которых можно было бы ожидать от правителя величайшей империи мира. Возможно, это было потому, что не было никаких эффективных ограничений на его поведение; он был слишком могущественен, чтобы заботиться о том, что он делает, а окружающие были слишком напуганы, чтобы рисковать потерей влияния или жизни, предлагая даже самую мягкую критику. Император принимал их неприкрытую лесть за чистую монету. Как такому человеку доверили такую ​​большую ответственность? Боги, должно быть, сошли с ума или неустанно вредничали, чтобы навязать Риму такого правителя. Управляющий сдержался. Не ему было предугадывать волю Юпитера и его божественного двора. Вопросы государственного управления были намного выше его повседневных забот, и все же он не мог сдержать сдавленного вздоха, размышляя об ограниченности своего господина. Он задавался вопросом, повторяется ли его ход мыслей у слуг и рабов на схожих должностях в других империях. Может быть, другой управляющий в тот же момент в далекой Парфии мучился, готовя комнату для столь же недостойного правителя?

Дальнейшие размышления о несправедливости в наделении властью недостойных прекратились, когда дверь в комнату со скрипом открылась. Преторианец в белой тунике нырнул внутрь и кивнул через плечо.

- Они идут!

- Вон! - приказал управляющий рабам. - Поторопитесь.

Рабы поспешно вышли, пройдя через шелковую занавеску, закрывавшую служебный вход в скромную комнату для аудиенций, где Нерон решил посовещаться со своими самыми доверенными советниками. Управляющий аккуратно сложил занавеску, прежде чем отступить в сторону и опустить голову, чтобы его взгляд случайно не встретился с взглядом члена свиты императора – или, не дай боги, самого Нерона. Последнее было бы нарушением этикета, которое могло навлечь суровые последствия.