Клим не спал. Он лежал, обдумывая полученную телеграмму, как следователь прокручивает в голове показания подозреваемого: что скрыто за словами «детали узнаете… на месте»? И почему Неаполь? Отчего так срочно? Раз дело находится в ведении консула, значит, тут пахнет либо дипломатическими играми, либо уголовщиной, в которой, возможно, замешана весьма важная российская персона. Самый плохой вариант – это когда на заурядное преступление, совершённое высокопоставленным лицом, натягивают политическое одеяло.

Под утро он всё-таки задремал, но сон был беспокойным: пригрезились обрывки вокзальных воспоминаний, лицо Вероники в окне и белый паровозный пар, превращающийся в известковое небо.

Когда он проснулся, воздух в вагоне показался уже другим, разогретым. Поезд замедлил ход, часто подёргиваясь на стрелках. За окном мелькали низкие дома, бельё на верёвках и пальмы. Небо приняло цвет застиранной каламянковой простыни, сквозь которую солнце просвечивало мутным желтоватым пятном.

В коридоре послышалось: «Napoli… Napoli… Napoli!»

Глава 2 Жемчужина Тирренского моря

Неаполь – райский цветок. Последнее приключение моей жизни.

Александр Дюма. Путевые впечатления. Корриколо

Вокзал Неаполя встретил Ардашева шумом, паровозным паром и толпой, состоящей из пассажиров и местных жителей, отличавшихся от приезжих весьма своеобразными шляпами с широкими и давно не чищенными полями. Внешне неаполитанцы выглядели одинаково: загорелые лица, чёрные усы и плохо выбритые подбородки. Словом, с аккуратностью они не особенно дружили.

Не успел Ардашев осмотреться, как носильщик в синей рабочей блузе выхватил у Клима чемодан и, что-то лопоча, повёл за собой.

На привокзальной площади к ним подскочил извозчик в цилиндре и сюртуке и, указывая на видавший виды открытый экипаж, осведомился:

– Signorе, hotel?

– Отель «Бристоль», – коротко бросил Клим, и кучер, услышав название престижной гостиницы, склонил голову в почтительном поклоне. Артельщик получил монету, и коляска влилась в пёстрый поток улицы, состоящей из корриколо, кабриолетов, лакированных карет и возов, гружённых тюками с соломой.

Экипаж с трудом пробирался сквозь хаос площади Гарибальди, где волновалось и кипело людское море из торговцев, нищих, солдат и лаццарони – праздношатающихся, не обременявших себя работой зевак. Грохот железных ободьев по брусчатке тонул в многоголосом гвалте обывателей.

Но вот возница хлестнул лошадей, и экипаж вырвался из людской сутолоки, вывернув на широкий, прямой как «петербургская першпектива», проспект. Новая картина открылась внезапно, оставив пёструю толпу позади. Здесь, на Корсо Умберто I, как гордо пояснил кучер, указав кнутом вперёд и бросив короткое «Реттифило!», текла совсем иная жизнь.

Высокие, строгие четырёхэтажные здания в едином стиле выстроились в безупречные ряды, как солдаты на параде. Их первые этажи занимали витрины дорогих магазинов, банковских контор и респектабельных кафе, за столиками которых сидели господа в котелках, читая газеты. По широким тротуарам неспешно прогуливались дамы с кружевными парасолями. Ардашев, привыкший видеть в архитектуре волю и замысел власти, безошибочно понял: этот проспект прорубили сквозь живое тело старого города. Он являлся демонстрацией силы новой, объединённой Италии, пытавшейся навести порядок в своём самом буйном и непокорном крае.

Вдруг прямо перед глазами мелькнула солидная вывеска: Banco di Napoli.

– Аррэтэ иси! – бросил Клим извозчику по-французски, и тот, натянув вожжи, послушно остановился.

Тяжёлая дверь со стеклом пропустила иностранца в банковскую залу. Гулявшее под высоким потолком эхо шагов по мрамору стихло, когда он подошёл к свободному окошку.

Клим выложил на полированный барьер несколько золотых наполеондоров. Они легли на тёмное дерево с мягким, но узнаваемым стуком, заставившим господина с тонкими усиками оторваться от бумаг.

– Bonjour, monsieur, – начал Ардашев по-французски. Его голос звучал ровно и уверенно. – Я хотел бы обменять это на местные деньги.

Клерк наклонился, и его глаза за стёклами очков заблестели.

– Bonjour, monsieur, – ответил он на безупречном французском, лишь с лёгкой, певучей интонацией, выдававшей в нём итальянца. Он взял одну монету, повертел её в тонких пальцах. – А-а, наполеондоры! Великолепная чеканка… Вы знаете, месье, благодаря нашему Латинскому валютному союзу ваш франк и наша лира – почти одно и то же. Но за такое золото мы всегда даём чуть больше официального паритета. Оно того стоит.

Ардашев лишь сдержанно кивнул, ожидая выплаты. Тот, сухо щёлкнув деревянными костяшками, уже шелестел пачкой новеньких хрустящих банкнот.

– Ваша сумма, месье. Свежие билеты Банка Италии, – произнёс он и с приятным звоном выложил на стойку несколько монет. – И сдача: пять лир – у нас такую монету зовут «скудо» – и мелочь на размен. – Он поднял глаза. – Что-нибудь ещё, месье?

– Пожалуй, нет, – покачал головой Клим, убирая деньги в портмоне от Hermès, чья седельная строчка бросалась в глаза даже издали.