Пока я ворочалась, образы менялись, проступая чуть яснее. Пальцы, перебирающие струны лютни. Руки, подтыкающие одеяло мне под подбородок. Платиново-серые глаза отца и ржаво-рыжие локоны матушки.

Ее голос просочился внутрь, сдавленный невыплаканными слезами. — Я здесь, моя дорогая. — Мягкие руки перебирали мои волосы. — Я здесь.

Затем последовал другой тенор, мальчишеский и детский. Он пел песню, его тон был похож на звон металлического колокольчика.

После этого разворачивалось все больше слов и речей, и каждая из них умоляла меня бороться, проснуться.

Пожалуйста, Бриар. Не покидай нас. В конце концов появились незнакомые интонации. Приглушенные тона долетали до меня фрагментами, один из них был резким и официальным, но сострадательным. Каждый срочный вопрос и осторожный ответ накладывались друг на друга, некоторые из них становились громче.

— Лихорадка. Озноб.

— Она горит.

— Довольно сильная воля.

— Это уже должно было ее убить.

— Никто не в состоянии вынести столько…

— Ей нужно… очистить инфекцию…

— Запасы противоядий… похоже, были испорчены…

— Мы ничего не можем сделать… мы должны связаться… обратиться за помощью.

— Она умрет…

Последнее заявление было прервано, сменившись звуком кого-то, пытающегося отдышаться. Я моргнула, глядя на суматоху, на размытые пятна движения, где высокая мужская фигура прижала к фасаду другую стройную фигуру высоко над землей, одна вздутая рука удерживала последнего, чьи конечности болтались.

Вокруг первого зароилось еще больше фигур, призывая его «успокоиться». Когда мой рот открылся, очередная волна черноты поглотила меня.

Время потеряло всякий смысл. Оно потеряло всякую форму и субстанцию.

Но всякий раз, когда я шевелилась, он был рядом. Громче любого другого звука, этот мужской тембр шептал, удерживая меня на плаву. Всегда рядом. Никогда не уходя. Каждое движение его голоса ощущалось как ласка, а прикосновение его пальцев, когда они сжимали мои собственные, казалось обещанием, его постоянная близость была сродни щиту или тени.

Защищающий. Вечный.

Его слезы капали мне на костяшки. Застряв между мольбой и плачем, он бормотал множество вещей. Мелодичные стихи, страстные мольбы, тайные обещания.

— Вернись ко мне, Ваше Высочество.

— Будь упрямой, сладость.

— Я люблю тебя, моя колючка.

Убежденность и тоска давили на обратную сторону моих век. Я так отчаянно хотела ответить. Но когда я пыталась это сделать, мой язык подводил нас обоих.

25

Бриар

Одеяла окутывали мои конечности. Мягкие потоки воздуха овевали меня, ветерок ласкал потрескавшиеся губы. Слова скапливались в горле, мучительно желая вырваться на свободу. Затем, все сразу, одно единственное высказывание прорвалось наружу, разрушив барьер тишины.

— Фениен, — пробормотала я; имя отозвалось эхом так же легко, как перышко.

Мои глаза распахнулись, и зрение мгновенно заполнилось им. Шут лежал, скорчившись в кресле, повернутом к кровати, а его голова запрокинулась назад в бессознательном состоянии. Его пальцы переплелись с моими, черные ногти были тщательно покрыты лаком. Утренний свет озарял точеные рельефы его профиля, покрывая его слоем охры.

Расплавленная жидкость потекла в мою грудь. Возможно, я умирала, и это могла быть галлюцинация. Или, может быть, я уже мертва, и вид его — иллюзорное последствие загробной жизни, похожей на жестокую шутку. Независимо от этого, этот образ стер любые оставшиеся следы боли. Пламя угасло, как и холод.

Осталось только одно ощущение, одна эмоция, связанная с этим мужчиной. Его грудь поднималась и опускалась во сне, рельеф мышц был обнажен под расстегнутой рубашкой и украшен рядами ожерелий.

Значит, он был настоящим, а я была жива. Даже сны не могли сравниться с реальностью этого зрелища.

Такой безупречно растрепанный беспорядок. Такой великолепный.

Мой равный. Мой шут.

— Мой Поэт, — выдохнула я.

Словно от удара молотком, Поэт вздрогнул и проснулся. Его веки распахнулись, эти радужки залили комнату спектром зеленого цвета, напоминающим бутылочное стекло. Его голова резко повернулась в мою сторону, и он рванулся вперед, чтобы склониться надо мной.

Облегчение смыло изможденное выражение с лица Поэта.

— Бриар, — прошипел он, сжимая мои пальцы одной рукой и обхватывая мое лицо другой. Скулеж сорвался с моих губ, когда его дрожащий рот захватил мой. Я схватила его за лицо и разомкнула губы, открываясь для настойчивых движений его языка; поцелуй был в равной степени сладким и пылким.

Не в силах усидеть на месте, Поэт отстранился и стал осыпать поцелуями мою челюсть, щеки, лоб, веки и подбородок.

— Блядский ад, Бриар.

С успокоенным вздохом я выгнулась навстречу ему. Поэт неверно истолковал движение и отпрянул, отпустив мой рот, стараясь не ошеломить меня. После минутного восстановления я облизала губы, лишь для того, чтобы обнаружить, что они потрескались и стали хрупкими, как кора. — Что… где… кто…