Она постояла мгновение на ступенях главного входа в офис «Кристи», глубоко вздохнув. Очередной конный экипаж с дневной порцией туристов с грохотом катился по городу и въезжал на мост на пересечении каналов Кайзерсграхт. В пятидесяти метрах впереди высокий мужчина сделал шаг в сторону, едва не поскользнувшись на мокром от дождя бордюре. Это был Петер де Бур, направлявшийся к Броуверсграхт. Она крепче прижала сумочку к подмышке и пошла за ним.

Он шел быстро, размашистыми шагами, и стук его каблуков по мостовой отдавался глухими, короткими, одинокими ударами, словно топор рубил дерево. Лишь у вокзала она почувствовала, что ею двигало нечто большее, чем просто любопытство — нечто чуждое и притягательное. Это было абсолютно ясное чувство. Ощущение того, что она способна сама вершить свое будущее.

Даже не зная своей цели. Даже не видя ее впереди.

На платформах Центрального вокзала царило столпотворение. Она устроилась в самом конце вагона, проследив за тем, чтобы он ее не заметил. Прошли годы с тех пор, как она в последний раз выезжала из города на поезде. Это было еще в те времена, когда она с криками носилась с одноклассниками во время школьных экскурсий по узким старинным улочкам Маркена или по манящему пляжу Схевенингена к пирсу, где все дети, кроме нее самой, опустошали свои кошельки и пачкали веселые лица, уплетая недопеченные вафли с громкими криками.

Петер де Бур сидел на несколько рядов впереди; от него так и веяло беспокойством. Его чуткие, сильные руки теребили складку на брюках, и именно к этой складке был прикован ее взгляд.

Всего через две остановки он вышел. Никки сошла следом и осталась стоять на платформе, провожая его взглядом вниз по лестнице, под виадук и дальше по шоссе, шедшему параллельно железнодорожным путям.

Внизу на гигантской парковке он открыл арендованный автомобиль

компании «Герц», и в это же мгновение темноволосый мужчина в развевающемся плаще-тренче цвета хаки бросился бежать между припаркованными машинами к блестящему светлому автомобилю с открытой дверцей. Машина сразу же тронулась с места. Откуда взялся этот человек, она понятия не имела, но после этого случая у нее в груди поселилось какое-то дурное предчувствие.

Путь обратно домой занял у нее более двух часов.

Вставив ключ в замочную скважину входной двери, она обомлела. Кто-то пытался взломать замок, оставив беспорядочные лихорадочные следы вокруг скважины и белесые царапины на потемневшем дереве косяка, напоминавшие ритуальные шрамы Диди на смуглой коже.

Едва она повернула ключ, как сверху по лестнице метнулась тень. Это был подстерегавший ее Хенк; лестничную площадку тут же заполнил тяжелый запах можжевеловой водки.

— Что ты о себе возомнила? — закричал он, тряся ее, как непослушного ребенка. — Вышвырнуть отца из квартиры! — Он залепил ей пощечину и снова встряхнул. — Ты сменила замки, кем ты себя возомнила, черт тебя дери?

Совершенно спокойно она высвободила руки из его хватки и оттолкнула его. — Ты на чьей стороне, Хенк? — Она вытерла след от удара тыльной стороной ладони.

— На чьей стороне?.. — Ярость понемногу выходила из него. — Если я поймаю этого чернокожего выродка Диди, клянусь, он у меня умоется кровью, так ему и передай. — Бритва, почти такая же, как у Диди, уже тяжело лежала в его ладони. Никки посмотрела ему в глаза и нежно прикоснулась к его шее.

Результат был предсказуем. Он так и замер от ее прикосновения.

Когда она вошла в квартиру и заперлась, он все еще стоял как вкопанный с бритвой в руке, уставившись в доски пола.

Она не слышала, ушел ли он.

Внутри квартира была безжизненной.

Милле ушла из своей комнаты, поддавшись зову улицы; должно быть, это случилось уже много часов назад потому что постель была холодной. Такой холодной, маленькой и пустой. Никки положила голову на подушку. Прежде на ней проливалось немало слез. Так всегда и бывало, когда судьба брала верх а дукун призывал своих.

Она взывала к богам и к своей матери, тщетно пытаясь заглушить его зов. В конце концов она вышла на улицу и принялась искать сестру, пока тени незаметно ползли по стенам, поглощая остатки дня.

Девять часов она бродила вдоль каналов, озаренных отблесками красных фонарей и зеленым мерцанием неона. Лишь через девять часов она смогла лечь в постель, переполненная то бессилием, то упрямым сопротивлением.

Ее поиски оказались тщетными.

В пятницу утром, когда Линда Якобс попросила ее подняться в кабинет Петера де Бура, она была измотана и телом, и душой. Чертовски устала.

Он посмотрел прямо на нее. Пугающе прямо, восхитительно прямо. — Вы должны понимать, Никки Ландсаат, — сказал он, — что это очень большая ответственность, которую я сейчас думаю на вас возложить, возможно, даже слишком большая. Во всяком случае, так считают некоторые умные люди в нашей фирме, и, вероятно, не без оснований.

Никки кивнула. Это был первый раз, когда они остались наедине, и первый раз, когда он обратился к ней на «вы». Вообще-то к ней никто раньше так не обращался, по крайней мере лично. В тот момент это было приятно.