Он дернул ее за руку и вывернул запястье, чтобы посмотреть на часы. — Еще, мать твою, даже девяти нет, ты хоть понимаешь?

Ее иронично-сочувствующий взгляд никак на него не подействовал.

— Я этой малолетней дряни Милле ничего не давал, ясно тебе?

— Ну а кто тогда? Может, Франк?

— Франк? Он ей тоже ничего не давал, усекла? А теперь вали к себе наверх!

Никки опустилась на корточки, откинувшись на голени, и дала Диди сделать первую спокойную затяжку глубоко в легкие. — Ваяна! — произнесла она, когда он открыл глаза; его взгляд прояснился.

Он пожал плечами.

— Ведь верно? Ты не марун и не креол, как остальные суринамцы здесь. Ты индеец ваяна[30].

— Кто это говорит?

Никки пожала плечами. За остальными занавесками послышалось обреченное ворчание. Кто-то из младших детей, сообразив, что поспать больше не удастся, грязный и голышом поплелся на кухню; хлопок дверцы холодильника возвестил о том, что день в семействе Исса начался окончательно.

Она пристально посмотрела на Диди. — Ты знаешь, что Франк считает тебя хуже дерьма, которым брезгуют даже крысы?

Он вскинулся и замахнулся на нее, но сдержал удар в долю секунды, прежде чем кулак коснулся ее лица.

— Кто это говорит? — повторил он.

— Я знаю, что в твоей матери течет креольская кровь, но разве все остальное — не правда? Ты ведь из знатного вождеского рода, Диди, разве нет? В твоих венах течет кровь правителя.

Он сделал еще одну глубокую затяжку самокруткой и устало прислонился спиной к обоям. — Кто это говорит? Я спрашиваю в последний раз, Никки.

В его настороженном взгляде она уловила нечто большее, чем обычную хитрость и недоверие, благодаря которым выживают торговцы наркотиками и сутенеры в Валлетйес и Зейдейке.

— Я не знаю, кто и что говорит; но разве это не правда?

— Правда.

— Так почему ты позволяешь помыкать собой этому мерзавцу Франку? Он же пес по сравнению с тобой! У тебя совсем нет гордости, Диди?

— От этого нет никакого толку, — буркнул он.

— Ты этому научился в Парамарибо или откуда ты там родом? Может, уже там ты стал мальчиком на побегушках у кокаиновых торговцев, кретин?

Он мгновенно схватил ее за щеки, с силой сжав пальцы. — Сейчас я скажу тебе одну вещь про Парамарибо. Может, мы и живем здесь ввосьмером, как сельди в бочке за этими драными занавесками, и тебе кажется, что мы прозябаем, вкалывая на Франка. Но в Парамарибо у нас не было даже штор, не говоря уже о кроватях, и в комнате нас было не восемь человек, а одиннадцать. И то, что только трое из нас умерли до того, как мы перебрались сюда, — это чертово везение и больше ничего. — Он снова сильно сжал ее лицо и оттолкнул от себя. — Так что не смей говорить мне, что там болтает обо мне Франк, поняла?

Никки потерла лицо. — Двести гульденов, — сказала она. — Ты смышленый парень, Диди, ты можешь заработать двести гульденов. Это займет всего десять минут.

Он опустил плечи, на его лице появилось обиженное выражение. Никки хорошо знала этот взгляд. Все опустившиеся люди — бездомные, алкоголики, наркоманы, проститутки и мелкие воришки — выражали этим взглядом одно и то же: «Не думай, что ты лучше меня». О да, Никки знала его наизусть, встречая изо дня в день в узких улочках между каналами. Сейчас она отмахнулась от него, прищурив глаза. — В Суринаме ведь много индонезийцев, правда? — спросила она. Диди пожал плечами. — Ну и компания мы — чернокожие, индонезийцы, индейцы. Вечно скитаться с места на место — вот в этом мы действительно мастера. Серам, Калимантан, Ява, Центральная Африка, Южная Америка, Пакистан — без разницы, откуда мы. Приходит белый человек — и нас вышвыривают, или мы бежим сами, итог один. Мы переезжаем, смешиваемся друг с другом, становимся черными, коричневыми, серыми, бледными, желтыми — сплошная мешанина. Но белыми мы, черт побери, не станем никогда, как бы мы сами или кто-то другой ни пытались в этом себя убедить. Мы бежим и бежим снова, но ничего не делаем с тем, что заставляет нас бежать. И вот ты сидишь по уши в собственном дерьме со своей вождеской кровью в жилах, защищаешь такого подонка, как Франк, который и мизинца твоего не стоит, и отказываешься говорить о Франке и Милле, когда я прошу тебя. Ты можешь бежать всю жизнь, но ради меня ты ведь сделаешь шаг, верно, Диди?

Его глаза отыскали очередной окурок. Даже если ее слова затронули в его душе какие-то струны, он не подал виду.

Она наклонилась вперед: — Ты можешь заработать двести гульденов, Диди.

— Я ничего не скажу, неужели до тебя до сих пор не дошло? — Он поднес окурок к губам, не обращая внимания на то, насколько тошнотворным и приторным был запах марихуаны в это время суток.

— Ты слышал, что моя мама умерла?

Он посмотрел на нее недоверчиво.

— Она умерла позавчера. — Никки кивнула, пытаясь унять дрожь в нижней челюсти. — И ты должен сделать мне одолжение, Диди. Ты единственный, кто может помочь. Хорошо?