Скулеж возвращает внимание к клятвопреступнику. Он падает на колени, прижимаясь лбом к земле. Бедный глупец. Мольбы не смягчат создание, которое без сожаления убило тысячи. Волк наверняка разыгрывал эту сцену сотни раз — наблюдал, как отчаявшиеся, рыдающие жертвы пытаются воззвать к милосердию, которого в нем просто нет.

Чтобы испытывать милосердие, нужно иметь сердце. А Волк Астерии — бездушное чудовище. Это известно каждому.

— Пощады, — голос клятвопреступника срывается. — Прошу.

Но Волк всё еще разглядывает меня. Тело пробирает дрожь, пока он изучает мое платье для прогулок, серебристо-белую косу до пояса, переброшенную через плечо. Его взгляд задерживается на чертах лица, фиалковых глазах, на сияющей коже — не такой неземной, как у него, но намекающей на кровь полубогов9 в роду. Моя кожа столь же необычна, как и его крылья, — она выдает меня, прежде чем золотой браслет на запястье подтверждает его догадку.

Бриони Девалиант. Принцесса Крови. Младшая из Якорей10 Покрова.

Иными словами, я не из тех людей, с кем ему дозволено играть.

Губы Волка изгибаются в издевательской усмешке, будто только что он выхватил эту мысль прямо у меня из головы. Его рука почти лениво тянется вверх и смыкается на рукояти меча, что покоится в ножнах меж крыльев.

— Пять секунд, Девалиант, — голос у него плавный и глубокий. Гулкий.

Я моргаю.

— Что?

— У тебя есть пять секунд. Закрой глаза и считай для меня, медленно и четко. И не открывай.

До меня не сразу доходит смысл его предложения. Он что… всерьез дает мне выбор? Некое извращенное снисхождение, чтобы не пришлось смотреть, как он свежует клятвопреступника?

Я медлю. Что он может сделать в тот миг, когда отведу взгляд? Но его лицо мрачнеет в предостережении, напоминающем, — я не в том положении, чтобы отказываться. Позволяю векам опуститься.

— Один.

Ногти впиваются в ладони.

— Два.

Пульс стучит в ушах, почти заглушая скулеж мужчины.

— Три.

Каждый мускул напрягается в ожидании.

— Четы…

Шепот стали рассекает воздух, и что-то мокрое и горячее брызжет в лицо — кровь. Желудок сжимается, но я сглатываю подкатившую к горлу желчь.

Тук.

Звук падающего на землю мертвого тела обладает особым ужасом.

— П-пять, — выдыхаю я.

Распахиваю глаза. Волк близко — слишком близко — и всё еще сжимает окровавленный меч. Так близко, что могу различить янтарные и бронзовые крапинки в радужках глаз. Никто из нас не шевелится. Никто не произносит ни слова.

Затем он протягивает свободную руку и проводит подушечкой большого пальца по моей щеке. Размазывая по коже кровь мертвеца.

— Что я говорил насчет того, что нужно держать эти милые глазки закрытыми? — в его голосе проскальзывает ирония, совершенно неуместная в этот миг. Словно мы играем в какую-то игру. — Инструкция была простой.

Медленно выдыхаю, подавляя желание отстраниться от прикосновения.

— Вы сказали, у меня есть пять секунд. Не прошло и четырех. Но, полагаю, Смерть делает свою работу быстро.

— Смерть всё еще здесь, Девалиант. Я никуда не уходил.

— Трудно не заметить, когда Вы разрисовываете мое лицо своей работой, — не могу сдержать легкую дрожь, пробегающую по телу.

Он убирает руку, и тяжелое давление, сжимавшее грудь, немного спадает.

— Большинство людей едва могут связать рядом со мной пару слов, и обычно одно из них — «пощади». А ты стоишь здесь и дерзишь мне.

Каждый инстинкт вопит бежать. Но какой в этом смысл? Он не сможет сделать со мной ничего такого, чего не проделывали сотни раз прежде.

— Вы знаете, кто я, — говорю, принуждая себя к спокойному тону. — Я провожу половину жизни на алтаре. Вы — просто иной клинок.

Его взгляд опускается к моему запястью. Под браслетом сокрыто магическое клеймо, выжженное на коже ‒ Метка11, что провозглашает меня как неприкосновенную человеческую собственность его чудовищного короля. Я одна из Отмеченных Алексиоса. Волк мог бы убить меня за мгновение, но для него наступили бы последствия, повреди он товар.

Его глаза снова впиваются в мои.

— Никогда не давай повода прийти за тобой. Я буду до дрожи счастлив упечь еще одну Девалиант в Пустоту навечно.

Мои брови сходятся. Не одного человека — конкретно мой род. Он охотился на них до Соглашения? Убивал моих предков?

Вопрос жжет язык, но вместо этого с губ срываются иные слова.

— Тогда я хочу заключить сделку.

Он моргает.

— Прошу прощения?

Слишком поздно. Взялся за грош — выкладывай аурелий, так говорят в народе. Смерть — единственное, что объединяет меня с этим чудовищем, — мы две стороны одной кровавой монеты.

— Если Алексиос когда-нибудь решит, что моя полезность исчерпана, и пришлет Вас убрать меня, — указываю на остывающее в грязи тело, — хочу лучшего конца, чем… это.