Возразить было нечего. У них была сотня причин для ненависти, но вражда всегда что-то отнимает, а у них не осталось ничего, что можно было бы отдать. Только два разрушенных царства да погребальные костры, вздымавшиеся от такого множества тел, что могли на целые дни затмить солнце. Противостояние, которому не видно конца.

Если только она не положит всему конец.

Принцесса закрыла глаза и подняла нож. Он ощущался каким-то неправильным — чересчур изящным для жертвоприношения, чересчур жестоким для спасения. Но сделка есть сделка, а Бог Бурь не имел привычки менять решения. И она прижала оружие к груди.

Вдохни. Задержи. Отпусти.

Вот как спасают мир.

Принцесса вонзила лезвие.

Всё обрушилось разом — скрежет стали по кости, кровь, хлынувшая сквозь пальцы, подкосившиеся ноги. Затем падение, глухой удар о землю. Амальтея глядела в небо, которое уже не могла толком разглядеть, пока онемение расползалось по конечностям.

Оно того стоило. Всё окупится.

Алексиос опустился на колени рядом и рассек себе ладони, смешивая свою кровь с ее. Он произнес слова древнего обряда, что должен был связать их. Когда последний слог сорвался с его губ, по миру прокатилась дрожь. Звездный свет и переливчатое сияние разлились над горами — завеса, разделившая миры богов и людей. Покров5, удерживаемый обещанием. Родословной. Соглашение6, высеченное на алтаре каждого храма Вартены7, запечатленное в камне, в крови, в памяти.

И с его рождением война испустила последний вздох.

Люди отстроились и оправились. Их воспоминания о темных днях сгладило время, и постепенно все, кто сражался и выжил в ту ужасающую эпоху, ушли. Их потомки пребывали в блаженном неведении.

Но боги? Они жили с чудовищной отчетливостью бессмертной памяти. Они не могли стереть привкус пепла, зрелище погребальных костров, боль утраты детей, возлюбленных и родных.

Эта история о том, что наступает потом, когда обещания истончаются, а договоры истираются, пока окончательно не рвутся. О том, что случается, когда люди забывают, что за мир всегда платят кровью.

О том, что происходит, когда всё летит к чертям.

Триста лет спустя.

Триста лет спустя.

Смерть носит прекрасный лик, и сегодня он явился за душой.

Я совершаю утреннюю прогулку по дворцовому лесу, как всегда считая шаги, когда в воздухе нарастает странное давление. Будто перед тем, как разразится буря, мир, кажется, затаил дыхание. Трель воробья обрывается на середине ноты. Ветер стихает. Всё просто…

Замирает.

— Помогите.

Из-за дерева, шатаясь, выходит мужчина. Одного взгляда хватает, чтобы понять: его здесь быть не должно. Не стражник, не слуга и уж точно не аристократ. Всего лишь незваный гость, покрытый многодневной грязью, каким-то образом проскользнувший мимо стен и часовых, призванных не впускать таких, как он.

— Спрячь меня, — произносит он, бросаясь вперед и хватая меня за руку. — Прошу.

И тут я вижу: на внутренней стороне его запястья, прямо под ладонью, выжжено перечеркнутое закрытое око.

Клятвопреступник8.

Сила, пропитавшая лес, неестественное напряжение в воздухе — это Бог. И ему нужен этот человек.

— Простите, но я не могу.

Пытаюсь вырваться, но незнакомец в отчаянии, а отчаявшиеся люди сильны. Опасны. Он дышит неровными, короткими всхлипами, хватка становится всё крепче. Дворец сразу за теми деревьями. По этим тропам ходит стража. Если побегу…

— Отпусти ее. Сейчас же.

Слова падают, точно камни в стоячий пруд.

Мы с незнакомцем застываем. Сердце совершает болезненный рывок, грозовое давление, что ощущалось прежде, внезапно наваливается на меня всей тяжестью.

Дьявол.

Медленно оборачиваюсь.

Бог красив той манящей красотой, что свойственна хищникам. Высокий, темноволосый, в сияющих золотых доспехах, оставляющих обнаженными мускулистые руки. Лицом он больше походит на произведение искусства, нежели на торговца смертью. Как у всех богов, его кожа мерцает на свету, но крылья особенные. Уникальные. Чистое золото от основания до кончиков перьев, словно их окунули в расплавленный металл.

Он слегка расправляет их — едва заметное движение таит в себе безошибочное предупреждение. Не трогать.

Даже не думать об этом.

Я узнала бы его где угодно. В Вартене невозможно вырасти, не слыша рассказов о золотом ассасине, что служит правой рукой Алексиоса. Видела фрески на стенах храмов, где запечатлены этот Бог и кровавые следы, что он оставляет за собой.

Волк.

И я стою прямо между ним и его добычей.

Наши взгляды встречаются, и меня пробирает холод. И дело не в ярком, неестественном цвете — золотисто-янтарном, — а в том, как эти глаза пригвождают меня к месту пустым, мертвым взором охотника, определяющего, к какому разряду трудностей меня отнести: досадная помеха или мелкое недоразумение.

— Прошу.