София ничего не знала о тайном обществе, в котором состояли Геворг с Давидом, но и с расспросами не лезла, потому что не сомневалась, что они ничего не расскажут. Особенно несговорчивым был брат: он вырос в сдержанного и хмурого молодого человека и в душу к себе никого не пускал. После смерти мамы он и вовсе ушел в себя, замкнувшись в угрюмом молчании. Изредка обсуждал с отцом политическую обстановку в стране и мире, но без былого задора, будто бы для проформы. Он был самым неприступным из детей Анастаса – даже ребенком редко плакал и совсем не жаловался, нянечка иногда шутила, что у него не обычное сердце, а высеченное из скалы. Ему это, кажется, льстило, по крайней мере, он не возражал – каменное так каменное, значит, пуля не возьмет.

Давид за две недели пасхальных каникул сильно изменился – коротко постригся, распрощавшись со своими длинными, ниспадавшими почти до плеч вьющимися волосами, и отпустил бородку. Лицо его, красивое и открытое, приобрело незнакомые доселе резковатые черты. Взгляд, ранее казавшийся чуть рассеянным, теперь смотрел прямо и сосредоточенно, линия скул заострилась и вкупе с высоченным лбом и широкими бровями прибавила его облику мужественности и внутренней силы. Выглядел он теперь совсем взрослым, и София поймала себя на том, что стесняется поднять на него глаза. Ее смущал его новый облик, он как будто подчеркивал ощутимую – в семь лет – разницу в возрасте и увеличивал дистанцию между ними. Но радость от того, что она наконец-то снова видит его, переборола смущение. И когда Давид предложил написать эссе на вольную тему, София, впервые выйдя за рамки установленных между ними трогательно-почтительных отношений, решила уточнить у него полушутя, насколько вольной или даже фривольной может быть выбранная тема.

– На ваше усмотрение, – бросил он, не отрываясь от книги, которую принес с собой и намеревался читать, пока она работает.

София сердито прикусила губу – в его голосе ей почудилось безразличие. Навесив на лицо каменное выражение, она макнула перо в чернила.

– Тогда я напишу о том, как это унизительно, когда тебя волокут по полу за косу, – выпалила она и неожиданно для себя расплакалась.

Он в мгновение ока оказался рядом. Налил воды – сделайте хотя бы пару глотков, ориорд София, уверяю, вам сразу станет легче. Я сейчас сбегаю за помощью…

София схватила его за руку – не надо никого звать! Заикаясь и досадуя на себя за слабость, но не в силах остановиться, она принялась рассказывать сквозь льющиеся потоком слезы, как нагрубила тетушке, обозвав ее старой девой и, возможно, еще каргой, как упала – вы же знаете, Гуле натирает полы до зеркального блеска, невозможно не поскользнуться, – как тетушка пыталась помочь ей подняться, но она мало того что увернулась, так еще выкрикнула что-то гадкое, а потом еще и про Бога добавила, обозвав его бесчувственным чурбаном, и тогда лицо тетушки исказилось от злости, и она схватила ее за косу и поволокла в чулан.

– Я ведь не глупая, парон Давид, я понимаю, что тетушка не виновата в том, что мамы больше нет, никто не виноват… Каждый раз, когда я думаю об этом, в памяти всплывает тот несчастный извозчик, который привез к нам тетушку. До сих пор перед глазами чудовищный шрам, тянущийся через его голову… Будто хотели расколоть арбуз, но потом бросили… Не стали добивать, понимаете, не потому, что пожалели, а потому, что решили, что он и так умрет. Мертвый ведь никому ничего не сделает, он всем уже проиграл – таковы правила смерти. И мама тоже проиграла, хотя выглядела словно живая, и, если бы не струйка крови, вытекшая из уха, можно было бы подумать, что она спит. Но она умерла, и этого не исправить, этого уже никогда, никогда не изменить! Мама проиграла, и у меня такое ощущение, что вместе с ней проиграла и я…

Очнувшись, София поняла, что продолжает сжимать запястье Давида. Она виновато разжала пальцы – простите за фамильярность, я не хотела… Он бережно промокнул платком ей лицо, а потом наклонился и коснулся ее лба губами. И тогда она вскочила, обвила его шею руками и, зарывшись лицом в воротник его рубашки, выдохнула: «Я, кажется, люблю вас, парон Давид». И сквозь оглушительный стук собственного сердца услышала его охрипший от волнения голос: «И я вас люблю, ориорд София, больше всего на свете люблю».

* * *

В доме существовало негласное правило: никто в комнату Софии во время уроков не заглядывает, чтоб не отвлекать ее от занятий. Но тетушка, устанавливающая везде свои порядки, решила и здесь поступить по-своему. Зайдя без стука к племяннице и застав совершенно безобидную сцену – София с Давидом стояли у окна и, держась за руки, наблюдали грозу, – она ледяным голосом потребовала, чтобы Давид немедленно ушел. Попытки Софии защитить своего возлюбленного она проигнорировала – поговорим, когда останемся одни. Давид вынужден был, извинившись, откланяться. Дождавшись, когда он выйдет, тетушка подняла на Софию торжествующий взгляд и бросила с плохо скрываемым триумфом: «А с тобой, пожалуй, будет разговаривать отец!» И вышла, плотно притворив за собой дверь. Софию обожгло ее презрительным тоном. Выскочив из комнаты, она крикнула в удаляющуюся спину тетушки, что не позволит обращаться с собой словно с преступницей, тем более что ничего плохого она не сделала.

– А вот вы, тетушка, поступили гадко! – задыхалась от чувства несправедливости и унижения она. – Вы не должны были входить в мою комнату без стука! Никто вам не давал права распоряжаться в доме, будто вы – единственная его хозяйка!