— Нет. Я ходила в здание, похожее на форт, и они целый день давали мне уроки. Я научилась читать, писать и считать. Когда я выросла, мне пришлось бы устроиться на работу, но единственное, что требовалось от детей, — это школьные уроки.

Я думаю о детях в форте, которые помогают своим матерям по хозяйству, поливают растения и выпалывают сорняки, заглядывают в курятник, берут яйца у кур и меняют солому. Даже у самых маленьких есть свои обязанности.

— Мне это кажется странным.

— Я полагаю, ваш мир был не очень похож на этот?

— Мой? Нет. Совсем не так. — Разговаривая, мы идем, оставляя дома позади и выходя на длинную разбитую дорогу, вдоль которой стоят машины. Кажется, это называется шоссе. Следы Бенни — и все, на что он натыкался, — ведут сюда, так что я веду Андреа в темноте. — Мой дом был… совсем другим. Мой народ — во всяком случае, свободный — жил в пустынях и добывал себе пищу охотой. Мы не умели читать и писать, как люди. Мы жили в эйриях — пещерах высоко в скалах — и построили из них свои дома. У нас было кое-что, как у вашего народа, например, чаши и тому подобное, но ни одежды, ни куриц, ни странных зданий с водой внутри. — Это салорианские вещи, и долгое время я беспокоился, что люди такие же злые, как и они.

— Так вы, ребята, что, жили отдельно от других? Или просто были более примитивными?

— Мне не нравится слово — примитивный, — говорю я ей. — Это звучит так, будто мы были тупыми. Это не так. Это был просто гораздо более простой образ жизни, при условии, что ты мог держаться подальше от салорианских захватчиков.

— Это плохие парни, верно? Они выкрали тебя из твоего дома?

— Что-то вроде того, — отвечаю я, уклоняясь от ответа. Мне не нравится думать о салорианцах, потому что это напоминает мне о том, что меня схватили, держали в плену и пытали до того, как открылся Разлом. Это напоминает мне о том, что я единственный здравомыслящий из моего народа, потому что я научился отгораживаться от своей ментальной связи и от экстрасенсорного прикосновения, которым мой народ пользовался так же легко, как дыханием.

Вместо этого я меняю тему.

— Чем я тебя обидел, Андреа?

Лунный свет падает на ее светлые волосы, когда она поворачивается, чтобы посмотреть на меня. У нее другой цвет волос, чем у дракони. Ее волосы не золотистые, как у моего народа, а желтые, такие светлые, что кажутся почти белыми. Ее лицо, напротив, приобрело теплый золотистый оттенок от пребывания на солнце, а на щеках появились крапинки. Я слышал, что их называют веснушками. Нет, она не очень похожа на женщину-дракони с ее огненно-красной кожей и яркими, как огонь, волосами, но мне нравится, как выглядит Андреа.

— Обидел меня? — спрашивает она, нахмурив брови. — Что ты имеешь в виду, Лайам?

Она впервые за долгое время называет меня по имени, и я не обращаю внимания на волну удовольствия, которую это вызывает у меня. Вероятно, она говорит это, чтобы отвлечься.

— Ты избегаешь разговаривать со мной или находиться рядом со мной в форте. Какое-то время я мог бы приходить и разговаривать с тобой, но в последнее время ты отдалилась, и я не знаю, чем я тебя обидел.

— Ты меня не обидел.

— Но ты не хотела, чтобы я шел сюда с тобой сегодня вечером. Даже не для того, чтобы помочь тебе найти Бенни.

Она отворачивается, уставившись вперед, на ряды металлических корпусов, выстроившихся вдоль шоссе.

— Это… сложно.

— Если ты мне не скажешь, я ничего не смогу исправить. Я, конечно, не могу извиниться за это.

Я восхищен эмоциями, отражающимися на ее лице. Она выглядит расстроенной и печальной одновременно, и это заставляет меня задуматься, что же ее гложет, о чем она не хочет рассказывать.

— Если я скажу, что дело не в тебе, а во мне. — Андреа поворачивается и снова смотрит на меня. — Ты мне поверишь?

— Разве твои люди не шутят, что женщины говорят это мужчинам, когда хотят от них избавиться?

Андреа смеется, и я чувствую, как все мое тело наполняется теплом в ответ на этот звук. Мой член тоже откликается, но я не обращаю на это внимания.

— Да, я думаю, это то, что женщины говорят мужчинам, чтобы те отвязались.

— Ты этого от меня хочешь? Чтобы я отвязался? — Мы обходим одну машину с проржавевшими дверцами, и она придвигается ближе ко мне, так близко, что ее запах дразнит мои чувства, заставляя мой член снова напрягаться под моей проклятой одеждой.

— Я не знаю, — признается Андреа. — Было бы проще, если бы ты оставил меня в покое, но…

— Но?

— Но это… огорчило бы меня. Значит, он пошел этим путем? Ты уверен в этом? — Она упирает руки в бока, становится передо мной и оглядывает пейзаж перед нами.

Это самый серьезный поворот в разговоре, который когда-либо происходил. Удивленный ее смелостью, я пропустил это мимо ушей, не окликнув ее.

— Я уверен в этом. Ну давай же. Впереди тропинка расчищается.