под словом «внутрь» . В эту ситуацию, готовую вспыхнуть в любую секунду, вмешалась Джиа Адорно — дочь Луки и Аполлонии Адорно. Ростом она была, может, метр шестьдесят с небольшим, с чёрными как полночь волосами и тёмно-карими глазами, и такая красивая, что амиго всякий раз начинали заикаться, делая заказ, если именно она их обслуживала. При всей своей ивовой стройности Джиа тем не менее могла рычагом поднять с места назойливого пьяницу и выставить его за дверь прямо на улицу, не считаясь ни с его размерами, ни с массой. Окинув Ребекку взглядом, она сказала: — Классный прикид. — Спасибо. — Особенно мне нравится перо фламинго на дождевой шляпе. — Фламинго у нас не водятся, так что я выдрала куриное перо и выкрасила его в розовый. — Что тебе принести? — А что пьют они? — Ванильную колу, вишнёвую колу, шоколадную колу. — Бабские напитки. Мне обычную. Вот тогда Бобби и начал её любить. — И сэндвич с фрикадельками, побольше хлопьев красного перца и нарезанный пепперончини. Когда Джиа ушла, Бобби-Шэм обратился к товарищам с внезапным просветлением: — Кажется, Ребекка хочет стать амиго. Спенсер так поразился, что прижал ладонь к макушке, словно опасался, как бы голова не взорвалась. — Никогда бы не подумал… Не могу представить, чтобы девчонка захотела быть одной из нас. — Или вообще ещё кто-нибудь, если уж на то пошло, — признал Эрни. — Почему? — удивился Бобби. — Почему кому бы то ни было этого хотеть? — Ну, — сказала она, — по двум причинам. Во-первых, я не рассчитываю, что у меня когда-нибудь будут, ну, романтические отношения. Я состарюсь, умру одна, и к тому времени, когда меня найдут, я уже превращусь в омерзительную, разложившуюся тварь . Я подумала, если заведу несколько друзей, один из них найдёт меня прежде, чем я начну гнить. Понимаю, звучит странно. — Ничуть, — заверил Бобби, и Эрни эхом повторил: — Ничуть. Спенсер же провозгласил: — В высшей степени разумно. — Дело в том, — сказала она, — что вам не обязательно многое во мне любить, и мне не обязательно многое любить в вас. Друзьям часто не нравится друг в друге всё подряд, но они могут быть рядом, когда это действительно важно. — А важнее всего это, — сказал Спенсер, — когда лежишь мёртвый и вот-вот начнёшь гнить. — Ты сказала, причин две, — напомнил Бобби. — Вы, ребята, много смеётесь. — Мы? — переспросил Спенсер. — Мы ботаны, — сказал Эрни. — Смеёмся над дурацкими вещами, над которыми многие и не подумают смеяться. Это ещё не значит, что они смешные. Ребекка сказала: — Моя мать живёт в Сан-Франциско с каким-то Раулем. Кто мой отец, я понятия не имею. Я живу с бабушкой и дедушкой, которые притворяются безумно влюблёнными, но при этом терпеть друг друга не могут и скрывают это из рук вон плохо. Им даже нравится презирать друг друга. Я ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь из них смеялся. Ради справедливости — не знаю, смеётся ли Рауль, потому что я с ним никогда не встречалась. Как и с Федерико до Рауля, или с Хуаном, который был до Федерико. Может, эти парни хохочут как безумные день и ночь. Но там, где я живу, никто никогда не смеётся, а мрака с меня уже более чем достаточно. С мраком покончено. Эрни это тронуло. — Мне так тебя жаль. Это паршиво. Я своего отца тоже никогда не видел. Ради твоего же блага, если мы станем амиго, я постараюсь не дать моей матери с тобой познакомиться. — Я был приёмным ребёнком, — сказал Бобби. — Меня взяла к себе пара картофелин. Они тоже никогда не смеются. Спенсер сказал: — Я знал свою мать, но в прошлом году она ушла искать себя. Я живу в отцовском доме, хотя его самого там никогда не бывает. Он живёт со стриптизёршей в пасторском доме церкви, которую основал, чтобы у дегенератов было во что верить. По очереди взглянув на каждого из амиго, она спросила: — Ну так что, я внутри? — Нам надо это обсудить, — сказал Бобби. — Ну так обсуждайте. — Нам нужно посовещаться наедине. За ночь. — Посовещаться, значит? А что бы вам не поехать в Лас-Вегас, не снять там конференц-центр и не провести по этому вопросу целую конференцию? Уже подав обычную колу, Джиа вернулась с сэндвичем с фрикадельками. — Нож и вилку нести? — Нет, спасибо, — ответила Ребекка. — Я справлюсь. Сэндвич не разрезали пополам, потому что из надрезанного конца могла бы вывалиться начинка. Ребекка взяла его так, что у Бобби возникло впечатление: перед ним человек безукоризненных манер, держащий канапе. Есть она принялась с аппетитом лесоруба, закончившего длинный день валки леса, и всё же в её манерах не было ничего отвратительного. Даже в своём странном наряде и с мертвенно-белым лицом она держалась с таким самообладанием, что умудрялась превращать поглощение фунтового хоаги в изящное действие, исполненное утончённости. Трое амиго смотрели на неё. Сидели неподвижно. Ничего не говорили. Они временно были не способны говорить. Доев, вытирая пальцы бумажной салфеткой, Ребекка подняла глаза и увидела, что амиго уставились на неё. — Ну так что, я внутри? — Да, — сказал Бобби. — Ага, конечно, — сказал Эрни. — Ну разумеется, — сказал Спенсер. Она окинула их сверлящим взглядом — вернее, двумя сверлящими взглядами. — Нам надо сразу решить одну вещь. Вы не будете обращаться со мной как с девчонкой и думать обо мне как о девчонке. Я один из парней. Даже если я буду вам сниться, то и тогда останусь просто одним из парней. Я не амига. Я просто ещё один амиго. Ясно? — Естественно, да, конечно, — сказал Бобби. — Один из парней, — кивнув, торжественно произнёс Эрни. — Ясно мне, ясно тебе, ясно нам всем, — подтвердил Спенсер. Бобби был уверен: с учётом её внешности считать её парнем будет проще простого. Несколько месяцев спустя, когда они увидели, как она выглядит на самом деле, она уже успела стать для них братом, и большой перенастройки, чтобы начать воспринимать её как сестру-сорванца, не потребовалось, но это уже для следующей главы, потому что эта и без того скоро станет длиннее, чем способен вытерпеть современный читатель. Теперь она откинулась на спинку диванчика и улыбнулась своим амиго. — Так если мы не клуб, то кто мы — банда? — Даже не знаю, — сказал Эрни. — «Банда» звучит как-то грубовато. Однако Спенсер сел прямо, будто его пробило током от этой идеи. — С бандитами не связываются. Последовал получасовой оживлённый спор, и большая часть сказанного была слишком ребяческой, чтобы утомлять вас её пересказом. В конце концов они решили считать себя бандой, хотя вслух и публично этого не говорить. Уже прикончив вторую колу и ощущая себя прекрасно, Ребекка сказала: — Вы об этом не пожалеете. Я буду верной и всегда потащу свой вес в любом деле. Эй, знаете что? — Что? — одновременно спросили мальчики. — Теперь, когда мы банда, надо ограбить винный магазин и найти какого-нибудь старика, который переходит улицу, чтобы избить его просто так, ради удовольствия. Мальчики рассмеялись, хотя и немного нервно: они всё ещё не вполне понимали, что и думать о ней в её армейских ботинках, камуфляжных штанах, чёрной толстовке и гриме цвета смерти. 18 Под церковью Прокалывая глаз луны, шпиль церкви Святого Марка казался острым, как шип. Облицованная местным известняком, церковь была возведена в те времена, когда люди считали, что церковная архитектура должна побуждать к размышлению о могуществе Божием, а не напоминать автосалоны и магазины уценённых товаров. Здание суда стояло на северо-восточном углу квартала, парк Свободы с его эстрадой — на северо-западном, библиотека — на юго-западном, а церковь Святого Марка занимала юго-восточный угол. Железные уличные фонари с желобчатыми стойками, оставшиеся ещё со времён электрификации города, выкрашенные в тёмно-зелёный цвет и увенчанные матовыми стеклянными плафонами в форме пламени, разливали бледный свет, пропитывавший всё вокруг одиночеством; Ребекке это напомнило картины Эдварда Хоппера. В этом месте было и тихое зловещее напряжение, вызывавшее в памяти некоторые ночные уличные кадры из «Изгоняющего дьявола». Даже в 9:40 по перекрёстку Каннингем-авеню и Уинклер-стрит проезжало совсем мало машин. Мейпл-Гроув со всех сторон окружали мили плодородных сельхозугодий, и, несмотря на Институт Кеппелуайта и целую армию учёных, живших в том корпоративном районе, это всё ещё был в известной мере сельский городок, где для многих жителей руководящим принципом оставалось: рано ложиться, рано вставать. Амиго оставили две машины у мотеля, а сюда приехали на внедорожнике Genesis Спенсера. Он припарковался к востоку от Святого Марка, перед кладбищем, лежавшим между церковью и пасторским домом. В дальнем конце длинного квартала красивый кирпичный дом преподобного стоял тёмный. Пастор Ларри Тёрнбакл спал — а может, занимался чем-нибудь настолько диковинным, что именно это и объясняло его вечную мечтательную полуулыбку. Сняв парик и очки — ночь уже наступила, а возвращаться в людные места они не собирались, — Ребекка пошла за Бобби на залитое лунным светом кладбище. Спенсер держался совсем рядом позади. Это кладбище было одной из примет города, тянулось на два квартала с севера на юг и представляло собой лабиринт надгробий и мемориальных плит, уложенных вровень с землёй; то тут, то там возвышался громадный старый дуб. Когда Мейпл-Гроув был ещё молодым городком, когда церковь Святого Марка ещё не построили, когда кладбище было не так плотно заселено, как теперь, эти деревья уже были могучими творениями Природы. Во времена конных обозов, в пору великого движения на запад, переселенцы по пути в обетованную землю молока и мёда останавливались в Мейпл-Гроуве, чтобы пополнить припасы в крытых фургонах. Это были люди стойкие и оптимистичные, беспечно не ведавшие, что кое-кто из них застрянет на месяцы в истерзанных буранами Скалистых горах и в отчаянии начнёт пожирать друг друга, — а с людьми стойкими и оптимистичными подобное случается куда чаще, чем им самим когда-либо представляется. Кроме переселенцев, в те годы здесь водились всякого рода преступники: грабители банков, налётчики на обозы, люди, похищавшие школьных учительниц для неописуемых мерзостей, конокрады, школьные учительницы, вставшие на дурную дорожку и ставшие конокрадками, беспощадные стрелки на служ