е чего объект выводится из этого состояния. Почему Альфа желает читать жалкие жизни таких людей, как вы, — жизни столь же мелкие, шаблонные и дурно написанные, как средний роман-новеллизация, — этого я объяснить не могу. Особенно когда такая изящная жизнь, жизнь, богатая волнующей драмой и свершениями, жизнь страсти и острой наблюдательности, как моя, остаётся на полке. — Проклятая, проклятая тварь, — выругался пастор Ларри из глубин кресла, в которое его затолкали. С проявлением той упрямой аналитической любознательности, с какой актриса стремится понять персонажа, — в данном случае гриба, — Ребекка сказала: — Но как ? Как Альфа вводит людей в состояние приостановленной жизнедеятельности? Как читает воспоминания, словно страницы книги? Бритта Хернишен устало вздохнула и закрыла уши ладонями, словно у неё уже не было терпения говорить с животными из зоопарка в надежде, что они поймут её ответ на их щебетание и уханье. Затем, ещё раз вздохнув — на сей раз долгим вздохом измученного терпения, — она опустила руки и сказала: — Мисс Крейн, я уверена, что вы увидели в витрине хорошенькие туфельки и теперь не можете перестать о них думать, увидели на улице какого-нибудь накачанного красавчика, который пощекотал ваше легко возбудимое либидо, но я была бы весьма признательна, если бы вы отложили все подобные отвлечения в сторону и изо всех сил постарались подумать о том, что я вам говорю. Это возможно? Вы искренне верите, что сумеете призвать на помощь сосредоточенность и обладаете хотя бы зачатками способности понять подобные вещи? — Я постараюсь, — сказала Ребекка. — Драгоценное дитя, это всё, о чём я прошу, — чтобы вы постарались. Я сознаю, что одно это усилие вас уже измотает. Если окажется, что вы не в состоянии постичь смысл сказанного мною, я не буду ни сердиться, ни даже проявлять нетерпение. Я просто пожелаю вам всего наилучшего и продолжу жить своей жизнью. — Хорошо. — Прекрасно. Итак. Я не знаю, как Альфа вводит людей в состояние приостановленной жизнедеятельности и как читает их воспоминания. Ответа на эти вопросы не знает никто. Никто. Это мир тайн. В мире есть множество вещей, которых никто не понимает. Вы должны признать существование неизвестного — и даже непознаваемого — и просто продолжать растрачивать жизнь на глупые занятия. Как я уже сказала вам, мозг Альфы весит две с половиной тонны. Следовательно, он в сорок тысяч раз больше вашего мозга. За тысячи лет мозг такого размера развил способности, которые мы даже вообразить не можем. А теперь, после того как я с ангельским терпением вынесла расспросы, подобные бесконечному докучанию трёхлетнего ребёнка, у меня есть только один вопрос. Что вы сделали с моим сыном? Спенсер сказал Ребекке: — Она только что намекнула, что твой мозг весит всего две унции. — Я поражена и изумлена — первое есть состояние ума, второе сердца, — что у кого-то из вас вообще хватило математических навыков проделать только что продемонстрированный расчёт. Так что вы сделали с моим сыном? Даже будь у неё время обидеться, Ребекка бы этого не сделала. Какой в этом смысл? Да и вообще, время истекло. С задней стороны дома послышались тяжёлые шаги, подкованные сапоги загрохотали по полу. Не было никаких сомнений, кто именно появился — то ли через заднюю дверь, то ли выполз из сливного отверстия кухонной раковины. Бобби взглянул на Ребекку так, словно говорил: Если я умру здесь в ближайшие несколько минут или даже через час, а может, через два, когда бы это ни случилось, я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя как друга, всегда любил и всегда буду любить, но в последнее время я понял, что люблю тебя ещё и самой глубокой романтической любовью, какой мужчина может любить женщину, и я умру за тебя, если до этого дойдёт. Смысла в этом взгляде было куда больше, чем в предыдущем, которым он хотел быстро ей что-то сообщить, но амиго были настолько на одной волне, что Ребекка поняла всё, что Бобби стремился передать, — не только в общих чертах, но во всех подробностях и оттенках. Поскольку чувство было взаимным, у неё едва не навернулись слёзы. Однако когда на тебя идёт чудовище, последнее, что следует делать, — это расплакаться: тварь может испытать удовлетворение, ошибочно решив, будто ты проливаешь слёзы ужаса. Кивком, лёгкой улыбкой и подмигиванием Ребекка дала Бобби понять, что чувствует к нему то же самое, что и он к ней. Хорнфлай возник в поле зрения с тем же драматизмом, с каким морское чудовище вдруг поднимается из волн, нависая над кораблём. Он казался больше, сильнее, уродливее и ещё свирепее, чем тогда, когда держал в павильоне парка Свободы отрубленную голову. Казалось, он целиком заполнил проём между холлом и гостиной. Явно не пожалел времени, чтобы продумать и отрепетировать своё появление. — Слава Бете, — провозгласил пастор Ларри, вырываясь из кресла. — Слава Хорнфлаю. — Разве он не красавец? — сказала Бритта. — Разве не самый красивый юноша, какого вы только видели? — Славься, Бета! — вскричал преподобный. — Славься, Хорнфлай! Амиго пробрала дрожь от макушки до пят и с лица до спины. Если бы Хорнфлай не стоял сейчас здесь, а лежал в огромной чёрной колыбели, отделанной понизу чёрной тафтой, с чёрным балдахином и оборками из чёрной органзы, этот миг напоминал бы финал последней главы «Ребёнка Розмари», только в абсурдном варианте. — Славься, Бета! Славься, Хорнфлай! По крайней мере, по эту сторону издательского процесса кажется, что решение свести к минимуму количество слов, отданных обстановке, атмосфере и мыслям персонажей, сработало удачно: удалось ответить на многие оставшиеся вопросы, не потеряв темпа, как это непременно случилось бы, если бы костяк главы оброс плотью ещё четырёх тысяч слов. Остаётся надеяться, что это сработало и с вашей стороны издательского процесса. — Славься, Бета! Славься, Хорнфлай! 48 Уэйн Луис Хорнфлай Вот они и стояли, трое амиго, всё ещё в гостиной с Бриттой, пастором Ларри и Хорнфлаем, где, казалось, ничего хорошего случиться не могло. Хотя «Сострадательные дамы Святого Марка» и «Джентльмены Святого Марка за Иисуса» по-прежнему собирались здесь дважды в месяц, как и двадцать один год назад, в этот вечер ни у той, ни у другой группы встречи назначено не было. Если учесть, что преподобный и его подруга отвели это время для удовлетворения своей похоти, вряд ли они ожидали посетителей — разве что были ещё более порочны, чем уже успели себя показать. Пробраться мимо Хорнфлая было бы почти невозможно. Даже если бы амиго каким-то образом сумели отвлечь пожирателя людей и ускользнуть, живыми из этого дома им, скорее всего, всё равно не выйти. Наверняка где-нибудь в других комнатах их побег перекрыли бы слизистые чудовища, сбрасывающие с себя комья грибной массы, вроде того, что сняло Эрни с сиденья у окна. Бета приговорила их к смерти, и, хотя весила она всего сорок восемь тысяч тонн и была всего девяти тысяч лет от роду, враг это был всё равно грозный. Выйдя из арки в гостиную, Хорнфлай заговорил тем голосом ведущего телеигры, который звучал страшнее, чем имел право звучать. — Спенсер Трудав из Чикаго, Роберт Шэмрок со всех сторон света и Ребекка Крейн из Малибу, добро пожаловать на вашу казнь. Двадцать один год назад, в ночь на Хэллоуин, мы установили правила, а к Дню благодарения вы уже их нарушили. Вас спасла мерзкая хлюпь, которую называют Альфой, — отвратительная сентиментальная тварь, любящая людей: она подавила ваши воспоминания о правде Мейпл-Гроува и стала вашим хранителем. Вернувшись издалека, куда мы не могли до вас дотянуться, вы сами навлекли на себя гибель. Пастора Ларри угроза чудовища привела в восторг. — Слава Бете! Слава Хорнфлаю! Обращаясь к амиго, Хорнфлай сказал: — Кто из вас, неудачников, предпочёл бы быть сожранным первым, избавив себя от ужаса смотреть, как едят ваших друзей? Есть доброволец? — Прежде чем мы ко всему этому перейдём, — сказала Ребекка, — у меня есть несколько вопросов. — Вопросы? Вы не имеете права задавать нам вопросы. У вас есть право умереть, и больше ничего. Бритта смотрела на Ребекку так, как Красная королева из Страны чудес смотрела бы на назойливого ребёнка вроде Алисы. — У вас была возможность задавать вопросы. Никто вас её не лишал. У вас была тысяча дурацких вопросов. А теперь вы умрёте, и мой сын больше не будет находиться под вашим пагубным влиянием, под которым он пребывает с четырнадцати лет. Вскинув подбородок с вызывающим видом, Ребекка сказала: — Я задавала вопросы не мистеру Хорнфлаю, а только вам. Вы были утомительны. В каком бы виде ни существовала Бета, она куда интереснее вас. — Откусите ей голову, — велела Бритта Хорнфлаю. — Нам не нравится эта особа Ребекка, — сказал Хорнфлай, — но нам также не нравится, когда нам указывают, что делать. Мы откусим ей голову, но только когда будем к этому готовы. К тому же она назвала нас «интересными». — Более интересными, чем Альфа, — сказала Ребекка. Спенсер и Бобби уставились на Ребекку с разинутыми ртами, и это их изумление выражало куда меньше, чем выразил бы взгляд, а именно только следующее: Какого чёрта ты творишь? Ребекка боялась, но не была охвачена настоящим, полным ужасом, и это её удивляло. Более того, это её тревожило, потому что именно управляемый ужас, а не просто страх, делал ум острее и внушал большую осторожность в смертельно опасном столкновении. Ужас не отменял храбрости. Хезер Эшмонт боялась Джудифейса сильнее всех остальных в актёрском составе, однако именно она стала героиней, которая действительно сумела ему противостоять, единственной выжившей. — То, что я хочу знать, то, что мне необходимо знать, — сказала она Хорнфлаю, — это как вы так быстро съели голову Бьёрна Сколльборга. Насколько я тогда успела понять, главную роль здесь сыграли не зубы. Хорнфлай был таким омерзительным чудищем, что по выражению его морды трудно было что-либо прочесть, однако он, похоже, надулся от гордости. — Мы вырабатываем кислоту столь сильную, что она мгновенно растворяет кость и плоть. Пока субстанция Сколльборга растворялась, мы втягивали её в себя. Ни капли не пропало. Конструкт вроде Хорнфлая предназначен для уничтожения человечества в День весель