ые вещества из почвы. А сами они не говорят, чем питаются. — Почему? — Мы думаем, им, возможно, неловко. — Разумным грибам неловко? — Разумным грибам неловко. Может быть, часть их рациона — это черви, термиты, другие насекомые, гниющие корни, тела на кладбище и кротовое дерьмо. Если бы это входило в то, что ешь ты, тебе хотелось бы об этом говорить? — Нет, — признал Спенсер. — Кто стёр из нашей памяти всё то странное, что случилось, когда нам было четырнадцать? — спросил Бобби. — Альфа, — сказал пастор Ларри. — Вы увидели то, чего вам никогда не следовало видеть, в том числе Хорнфлая в моей библиотеке. Бета не позволила бы вам жить дальше. Альфа пошла на все эти хлопоты, чтобы спасти вас, — трата времени и сил, которых вы определённо не стоили. — Как я и пытаюсь вам втолковать, — сказала Бритта, — Альфа — сентиментальная святоша. Но, как обычно, до вас всё доходит туго. — И, думаю, Альфа вернула нам память. Но зачем? — Подозреваю, — сказала Бритта, — ей хотелось, чтобы вы вернулись в Мейпл-Гроув и забрали Эрнеста. Это вполне в духе такого назойливого доброхота — решить, будто я плохая мать. Что является гнусной клеветой. — В ту ночь мы лежали на каталках в институте, — сказала Ребекка. — Эти… щупальца. — Альфа может слегка сжиживать свою ткань, создавая отростки, которыми манипулирует предметами и изучает их. Пастору Ларри удалось подняться с кресла и расправить плечи, чтобы с идейным пылом похвастаться Бетой. — Наша Бета — блестящий скульптор аватаров. Хорнфлай — воплощение, созданное из грибной ткани. Когда придёт день, когда Бета сможет создавать совершенно правдоподобные творения, она сформирует армию, которая будет ходить среди вас неузнанной — до того самого мгновения, когда внезапно нападёт и заживо сожрёт миллиарды людей. Вот это будет день. Он вздрогнул от восторга, словно этот день, если он настанет, станет для него оргазмическим переживанием. — Я не скажу вам, когда этот день придёт. Просто знайте: скоро, очень скоро. Большинство людей исчезнет, а планета будет спасена. Как писатель, глубоко понимающий человеческую психологию, — чем могут похвастать одни писатели, но не другие, — Бобби-Шэм поддел преподобного с хитрым умыслом: — Да? Ей девять тысяч лет, а она до сих пор не научилась делать по-настоящему убедительные копии людей? Что же это — разумный гриб с низким IQ? Пастор Ларри взбесился. — Грибы почти бессмертны. Их чувство времени не такое, как у вас. Тысяча лет для них — всего лишь месяц. Бета умнее десяти тысяч таких, как ты, но она будет действовать по своему собственному расписанию. Ей не нужно указывать, как и когда действовать. Ты и твои друзья столь же дерзки, сколь и глупы. — Да неужели? А спорим, Альфа умеет делать копии без шевелящихся волос, оранжевых глаз и зелёных зубов. Спорим, она умеет делать копии, у которых голова не такая странная, как эта дурацкая башка Хорнфлая. Пастора Ларри трясло от ярости. Он, вероятно, и кулаками бы замахал, если бы знал как. — Альфа старше на две тысячи лет. Дай Бете месяц, и она будет всё делать лучше, чем Альфа. — Ха! Месяц. То есть тысячу лет. Как я и думал: Альфа уже сейчас может делать идеальные копии. Бритта толкнула пастора Ларри обратно в кресло и встала лицом к лицу с Бобби. — У вас есть хоть малейшее представление о том, что сейчас с вами произойдёт, мистер Шэм? Можем ли мы согласиться, что нет, ни малейшего? Или вы придерживаетесь той точки зрения, что вы вовсе не дурак? Что скажете? Вы настолько уверены в себе, что готовы отстаивать позицию, будто вы не дурак? Было бы любопытно послушать, как вы защищаете её в споре. Весьма поучительно. — Прежде чем случится то, что сейчас случится, — сказала Ребекка, — у меня есть ещё несколько вопросов. — «Прежде чем случится то, что сейчас случится». Интересно, мисс Крейн, когда вы снимаетесь в сцене, написанной даже на столь инфантильном английском, сколько дублей требуется, чтобы вы смогли внятно произнести нужные слова? Как часто вашего отчаявшегося режиссёра и коллег-актёров приходится отговаривать от самоубийства прямо на площадке? Не обращая внимания на оскорбление, Ребекка сказала: — Что вообще за история со всеми этими людьми в коме? — Я отвечу на ваш вопрос, мисс Крейн, в том же сострадательном духе — и по той же причине, по какой тюремный надзиратель приносит вам еду незадолго до того, как отвести вас в комнату, где нет ничего, кроме одного металлического стула и длинного электрического провода. Гриб, известный как Альфа, необъяснимым образом настолько любит человечество, что хочет знать о нашем нелепом и утомительном виде всё, что только можно узнать. Поскольку опыт и восприятие событий у каждого свои, Альфа рассматривает каждого из нас как захватывающий роман и испытывает потребность «прочитать» как можно больше людей. Когда она вводит человека в состояние приостановленной жизнедеятельности, она может перелистывать миллионы наших воспоминаний с той же лёгкостью, с какой мы перелистываем страницы книги. За один-четыре дня даже самую сложную и насыщенную жизнь можно подробно прочитать, после чего объект выводится из этого состояния. Почему Альфа желает читать жалкие жизни таких людей, как вы, — жизни столь же мелкие, шаблонные и дурно написанные, как средний роман-новеллизация, — этого я объяснить не могу. Особенно когда такая изящная жизнь, жизнь, богатая волнующей драмой и свершениями, жизнь страсти и острой наблюдательности, как моя, остаётся на полке. — Проклятая, проклятая тварь, — выругался пастор Ларри из глубин кресла, в которое его затолкали. С проявлением той упрямой аналитической любознательности, с какой актриса стремится понять персонажа, — в данном случае гриба, — Ребекка сказала: — Но как ? Как Альфа вводит людей в состояние приостановленной жизнедеятельности? Как читает воспоминания, словно страницы книги? Бритта Хернишен устало вздохнула и закрыла уши ладонями, словно у неё уже не было терпения говорить с животными из зоопарка в надежде, что они поймут её ответ на их щебетание и уханье. Затем, ещё раз вздохнув — на сей раз долгим вздохом измученного терпения, — она опустила руки и сказала: — Мисс Крейн, я уверена, что вы увидели в витрине хорошенькие туфельки и теперь не можете перестать о них думать, увидели на улице какого-нибудь накачанного красавчика, который пощекотал ваше легко возбудимое либидо, но я была бы весьма признательна, если бы вы отложили все подобные отвлечения в сторону и изо всех сил постарались подумать о том, что я вам говорю. Это возможно? Вы искренне верите, что сумеете призвать на помощь сосредоточенность и обладаете хотя бы зачатками способности понять подобные вещи? — Я постараюсь, — сказала Ребекка. — Драгоценное дитя, это всё, о чём я прошу, — чтобы вы постарались. Я сознаю, что одно это усилие вас уже измотает. Если окажется, что вы не в состоянии постичь смысл сказанного мною, я не буду ни сердиться, ни даже проявлять нетерпение. Я просто пожелаю вам всего наилучшего и продолжу жить своей жизнью. — Хорошо. — Прекрасно. Итак. Я не знаю, как Альфа вводит людей в состояние приостановленной жизнедеятельности и как читает их воспоминания. Ответа на эти вопросы не знает никто. Никто. Это мир тайн. В мире есть множество вещей, которых никто не понимает. Вы должны признать существование неизвестного — и даже непознаваемого — и просто продолжать растрачивать жизнь на глупые занятия. Как я уже сказала вам, мозг Альфы весит две с половиной тонны. Следовательно, он в сорок тысяч раз больше вашего мозга. За тысячи лет мозг такого размера развил способности, которые мы даже вообразить не можем. А теперь, после того как я с ангельским терпением вынесла расспросы, подобные бесконечному докучанию трёхлетнего ребёнка, у меня есть только один вопрос. Что вы сделали с моим сыном? Спенсер сказал Ребекке: — Она только что намекнула, что твой мозг весит всего две унции. — Я поражена и изумлена — первое есть состояние ума, второе сердца, — что у кого-то из вас вообще хватило математических навыков проделать только что продемонстрированный расчёт. Так что вы сделали с моим сыном? Даже будь у неё время обидеться, Ребекка бы этого не сделала. Какой в этом смысл? Да и вообще, время истекло. С задней стороны дома послышались тяжёлые шаги, подкованные сапоги загрохотали по полу. Не было никаких сомнений, кто именно появился — то ли через заднюю дверь, то ли выполз из сливного отверстия кухонной раковины. Бобби взглянул на Ребекку так, словно говорил: Если я умру здесь в ближайшие несколько минут или даже через час, а может, через два, когда бы это ни случилось, я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя как друга, всегда любил и всегда буду любить, но в последнее время я понял, что люблю тебя ещё и самой глубокой романтической любовью, какой мужчина может любить женщину, и я умру за тебя, если до этого дойдёт. Смысла в этом взгляде было куда больше, чем в предыдущем, которым он хотел быстро ей что-то сообщить, но амиго были настолько на одной волне, что Ребекка поняла всё, что Бобби стремился передать, — не только в общих чертах, но во всех подробностях и оттенках. Поскольку чувство было взаимным, у неё едва не навернулись слёзы. Однако когда на тебя идёт чудовище, последнее, что следует делать, — это расплакаться: тварь может испытать удовлетворение, ошибочно решив, будто ты проливаешь слёзы ужаса. Кивком, лёгкой улыбкой и подмигиванием Ребекка дала Бобби понять, что чувствует к нему то же самое, что и он к ней. Хорнфлай возник в поле зрения с тем же драматизмом, с каким морское чудовище вдруг поднимается из волн, нависая над кораблём. Он казался больше, сильнее, уродливее и ещё свирепее, чем тогда, когда держал в павильоне парка Свободы отрубленную голову. Казалось, он целиком заполнил проём между холлом и гостиной. Явно не пожалел времени, чтобы продумать и отрепетировать своё появление. — Слава Бете, — провозгласил пастор Ларри, вырываясь из кресла. — Слава Хорнфлаю. — Разве он не красавец? — сказала Бритта. — Разве не самый красивый юноша, какого вы только видели? — Славься, Бета! — вскричал преподобный. — Славься, Хорнфлай! Амиго пробрала дрожь от макушки до пят и с лица