спины. Если бы Хорнфлай не стоял сейчас здесь, а лежал в огромной чёрной колыбели, отделанной понизу чёрной тафтой, с чёрным балдахином и оборками из чёрной органзы, этот миг напоминал бы финал последней главы «Ребёнка Розмари», только в абсурдном варианте. — Славься, Бета! Славься, Хорнфлай! По крайней мере, по эту сторону издательского процесса кажется, что решение свести к минимуму количество слов, отданных обстановке, атмосфере и мыслям персонажей, сработало удачно: удалось ответить на многие оставшиеся вопросы, не потеряв темпа, как это непременно случилось бы, если бы костяк главы оброс плотью ещё четырёх тысяч слов. Остаётся надеяться, что это сработало и с вашей стороны издательского процесса. — Славься, Бета! Славься, Хорнфлай! 48 Уэйн Луис Хорнфлай Вот они и стояли, трое амиго, всё ещё в гостиной с Бриттой, пастором Ларри и Хорнфлаем, где, казалось, ничего хорошего случиться не могло. Хотя «Сострадательные дамы Святого Марка» и «Джентльмены Святого Марка за Иисуса» по-прежнему собирались здесь дважды в месяц, как и двадцать один год назад, в этот вечер ни у той, ни у другой группы встречи назначено не было. Если учесть, что преподобный и его подруга отвели это время для удовлетворения своей похоти, вряд ли они ожидали посетителей — разве что были ещё более порочны, чем уже успели себя показать. Пробраться мимо Хорнфлая было бы почти невозможно. Даже если бы амиго каким-то образом сумели отвлечь пожирателя людей и ускользнуть, живыми из этого дома им, скорее всего, всё равно не выйти. Наверняка где-нибудь в других комнатах их побег перекрыли бы слизистые чудовища, сбрасывающие с себя комья грибной массы, вроде того, что сняло Эрни с сиденья у окна. Бета приговорила их к смерти, и, хотя весила она всего сорок восемь тысяч тонн и была всего девяти тысяч лет от роду, враг это был всё равно грозный. Выйдя из арки в гостиную, Хорнфлай заговорил тем голосом ведущего телеигры, который звучал страшнее, чем имел право звучать. — Спенсер Трудав из Чикаго, Роберт Шэмрок со всех сторон света и Ребекка Крейн из Малибу, добро пожаловать на вашу казнь. Двадцать один год назад, в ночь на Хэллоуин, мы установили правила, а к Дню благодарения вы уже их нарушили. Вас спасла мерзкая хлюпь, которую называют Альфой, — отвратительная сентиментальная тварь, любящая людей: она подавила ваши воспоминания о правде Мейпл-Гроува и стала вашим хранителем. Вернувшись издалека, куда мы не могли до вас дотянуться, вы сами навлекли на себя гибель. Пастора Ларри угроза чудовища привела в восторг. — Слава Бете! Слава Хорнфлаю! Обращаясь к амиго, Хорнфлай сказал: — Кто из вас, неудачников, предпочёл бы быть сожранным первым, избавив себя от ужаса смотреть, как едят ваших друзей? Есть доброволец? — Прежде чем мы ко всему этому перейдём, — сказала Ребекка, — у меня есть несколько вопросов. — Вопросы? Вы не имеете права задавать нам вопросы. У вас есть право умереть, и больше ничего. Бритта смотрела на Ребекку так, как Красная королева из Страны чудес смотрела бы на назойливого ребёнка вроде Алисы. — У вас была возможность задавать вопросы. Никто вас её не лишал. У вас была тысяча дурацких вопросов. А теперь вы умрёте, и мой сын больше не будет находиться под вашим пагубным влиянием, под которым он пребывает с четырнадцати лет. Вскинув подбородок с вызывающим видом, Ребекка сказала: — Я задавала вопросы не мистеру Хорнфлаю, а только вам. Вы были утомительны. В каком бы виде ни существовала Бета, она куда интереснее вас. — Откусите ей голову, — велела Бритта Хорнфлаю. — Нам не нравится эта особа Ребекка, — сказал Хорнфлай, — но нам также не нравится, когда нам указывают, что делать. Мы откусим ей голову, но только когда будем к этому готовы. К тому же она назвала нас «интересными». — Более интересными, чем Альфа, — сказала Ребекка. Спенсер и Бобби уставились на Ребекку с разинутыми ртами, и это их изумление выражало куда меньше, чем выразил бы взгляд, а именно только следующее: Какого чёрта ты творишь? Ребекка боялась, но не была охвачена настоящим, полным ужасом, и это её удивляло. Более того, это её тревожило, потому что именно управляемый ужас, а не просто страх, делал ум острее и внушал большую осторожность в смертельно опасном столкновении. Ужас не отменял храбрости. Хезер Эшмонт боялась Джудифейса сильнее всех остальных в актёрском составе, однако именно она стала героиней, которая действительно сумела ему противостоять, единственной выжившей. — То, что я хочу знать, то, что мне необходимо знать, — сказала она Хорнфлаю, — это как вы так быстро съели голову Бьёрна Сколльборга. Насколько я тогда успела понять, главную роль здесь сыграли не зубы. Хорнфлай был таким омерзительным чудищем, что по выражению его морды трудно было что-либо прочесть, однако он, похоже, надулся от гордости. — Мы вырабатываем кислоту столь сильную, что она мгновенно растворяет кость и плоть. Пока субстанция Сколльборга растворялась, мы втягивали её в себя. Ни капли не пропало. Конструкт вроде Хорнфлая предназначен для уничтожения человечества в День веселья. Он сделан настолько смертоносным, насколько это вообще возможно. Отсюда и кислота. — Поразительно, — сказала Ребекка. — Я бы никогда не подумала, что гриб способен развить такие навыки биоинженерии. — Что ж, мы — громадная колония взаимосвязанных грибов с колоссальным мозгом и тысячелетиями, в течение которых нам нечем было заниматься, кроме как готовиться к убийству девяноста процентов человечества. Ребекка начала понимать, почему ужас не захлёстывал её целиком: она чувствовала поблизости могущественного союзника. Это было не просто предчувствие и уж точно не просто желание — вроде мечты о том, чтобы единороги существовали и сейчас вприпрыжку вбежали в комнату, — а убедительное психическое ощущение, сверхъестественная осведомлённость. Конечно, присутствие Бобби и Спенсера придавало ей мужества — дорогие друзья всегда так действуют, — однако не они были тем союзником, которого она почти физически ощущала рядом, всё ближе и ближе, как нарастающее давление. Тянув время, она спросила: — Почему для своего аватара — или, как вы это называете, «конструкта» — вы выбрали имя Уэйн Луис Хорнфлай? — Нам показалось, что оно звучит миленько, — сказал Хорнфлай. — А вам не кажется, что оно звучит миленько? — Ненавижу это, — сказала Бритта. — Властелин Армагеддона не должен говорить, что хочет быть миленьким. — «Хорнфлай» звучит страшно, — сказала Ребекка, — а Уэйн и Луис могли бы быть именами славных соседских мальчишек. Вместе, в сочетании страшного и милого, это удачное имя. Цепкое. — Благодарим вас, — сказал Хорнфлай. — А теперь больше никаких вопросов. Мы не выжидали девять тысяч лет ради того, чтобы отвечать на вопросы какой-то ситкомной телеперсоны. — Я не «телеперсона». Я актриса. Бритта сказала Хорнфлаю: — Это её позиция, под чем я имею в виду её утверждение. Раньше она уже занимала эту позицию, но я ещё ни разу не слышала, чтобы она защищала её хоть сколько-нибудь убедительно. — Кроме того, — сказала Ребекка, — я ещё и снимаюсь в полнометражных фильмах. — Мы знаем о полнометражных фильмах, — заверил её Хорнфлай. — Это религиозные службы, на которые приходят поклонники несуществующих полубогов, таких как Супермен, Аквамен, Бэтмен и Человек-муравей. Вы изображали такого полубога? — Нет. С такой острой и неподвижной усмешкой, что она, вероятно, навсегда закрепилась бы у неё на лице, Бритта сказала Хорнфлаю: — Эта сучка участвовала в «Танцах со звёздами». — Это дьявольская ложь, — сказала Ребекка, и это действительно была ложь. — Она настоящая звезда, — сказал Бобби, — а не просто знаменитость. — Она прекрасная, прекрасная актриса, — сказал Спенсер. — Она переиграет кого угодно в этом бизнесе. — Вот это — чистая правда, — сказала Бритта. — Прежде нам ещё не доводилось есть выдающуюся актрису. Теперь доведётся. Хорнфлай смело двинулся в комнату, полный сверхъедкой пищеварительной кислоты и готовый пустить её в ход. Бобби шагнул между чудовищем и Ребеккой. — Эй, эй, эй! Оставь её в покое! — крикнул он. Хотя Бобби был романистом, избегавшим клише и утомительных сцен, которыми изобилуют бесчисленные романы, написанные другими, в данной ситуации у него не было времени сесть за компьютер и сочинить остроумную реплику или придумать правдоподобное нападение на чудовище. Это была реальная жизнь, где, так сказать, в ходу были клише и глупые поступки. Хорнфлай отшвырнул его с такой силой, что Бобби взлетел в воздух и врезался в диван, вздыбив это мохеровое чудо на задние ножки и сам перевалившись через него, когда тот опрокинулся; он грохнулся на пол гостиной, содрогаясь от унижения, а сверху на него каскадом посыпались декоративные подушки и своими кисточками защекотали его до приступа чихания. — Слава Бете! — воскликнул пастор Ларри. — Слава Хорнфлаю! Когда Хорнфлай навис над Ребеккой, она сказала: — У меня ещё один вопрос. — Как мы уже сказали, — ответило ей чудовище, — больше никаких вопросов не дозволено. Ваше время вышло. Зуммер прозвучал. Вы проиграли. Пора ужинать. — Это так нечестно. Ты большой, страшный и всё такое, но я никогда не думала, что ты ещё и нечестный. До этой минуты. Это так нечестно. Оранжевые глаза Хорнфлая потускнели. Его лицо сморщилось в выражении, которое могло означать и недоумение, и задетые чувства. — Мы не нечестные. — Ты задал мне вопрос. Я была достаточно любезна, чтобы ответить тебе. Значит, по-моему, будет вполне честно, если мне позволят задать ещё один вопрос. Почёсывая голову, увенчанную шевелящимися волосами, Хорнфлай сказал: — Какой вопрос мы вам задали? — Ты хотел узнать, играла ли я когда-нибудь несуществующего полубога вроде Супермена. Я ответила, что нет, и это была правда. Он смотрел на неё сверху вниз, ей в глаза, а она смело смотрела снизу вверх — в его. Ужасающее, напряжённое молчание разлилось по гостиной, пока Бритта не сказала: — Да чтоб вас всех. Откуси ей голову. Нетерпеливый пастор закричал: — Хайль Бета! Хайль Хорнфлай! Откуси ей голову! Хорнфлай сказал Ребекке: — Ещё один. Не вздумай обманом превратить его в два или три. — Спасибо, — сказала Ребекка. — Мне очень жаль,