— Мне известно, что вы с Эрнестом, а также те двое других социальных изгоев, были весьма близки, все эти амёбы и прочее… — Амиго, — поправил Спенсер. — …но вы не братья, Спенсер. Эрнест вышел из моих чресл, а вы — нет. — Я выразился образно. — Если впредь будете выражаться образно, пожалуйста, оговаривайте это прямо. — Да, мэм. Послушайте, я буду там уже сегодня. Мы не должны терять надежду. Не можем. Ни в коем случае нельзя терять надежду. — Я реалистка, Спенсер. По моему убеждению, жизнь становится невыносимой, когда мы цепляемся за ложную надежду, а другой не существует. — Мы не потеряем Эрни, — настойчиво сказал он. — Несмотря на то что сказал врач, большинство людей выходят из комы и живут дальше так, будто ничего не произошло. — Большинство? — Ну, может, девяносто процентов. Девяносто пять. — Откуда у вас такая статистика, Спенсер? Уж точно не из художественной школы, не говоря о медицинской. — Ну, знаете, я просто, типа, говорю, исходя из личного опыта. — Вы знали много людей, которые побывали в коме? Он уже едва не ответил утвердительно, но проглотил да , прежде чем успел его произнести, потому что вдруг понял: он не в силах назвать ни одного знакомого, которому довелось пережить кому. На его молчание миссис Хернишен спросила: — Вы и сами были в коме, Спенсер? На последовавшее молчание она осведомилась: — Можно задать вам ещё один вопрос? — Да, мэм. — Когда вы находитесь у себя в мастерской и создаёте свои… произведения искусства, есть ли какое-то вещество, которое даёт вам вдохновение и силы писать то, что вы пишете? — Вещество? — Да. Вещество. — Кофе, — сказал он. — Я пью очень много кофе. — Это вещество, которое вы называете «кофе», могла бы я назвать иначе, если бы увидела его и почувствовала запах? — Ну, кто-нибудь из вашего поколения, может, и сказал бы «кофий», но, по-моему, вы всё равно назвали бы это кофе. — Вот как? Вы так полагаете? — Да, мэм. Двадцать минут спустя, когда Спенсер выехал из Чикаго в долгую дорогу до Мейпл-Гроува, на нём были чёрная фетровая шляпа-поркпай с опущенными полями, чёрная джинсовая рубашка с перламутровыми пуговицами, чёрные джинсы и чёрные ботинки. У него было несколько комплектов этой одежды, и что-то иное он надевал редко. Он ожидал, что и к месту назначения приедет в том же виде, но, окажись он по приезде в летнем костюме-тройке или в наряде карибского пирата, это его бы не удивило. Если бы к тому времени его белый Genesis превратился в тыкву, запряжённую белыми мышами, он бы и бровью не повёл. Спенсера ничто не удивляло. Как и почему происходит великое множество вещей, оставалось для него загадкой, но удивляться он был не способен. Жизнь заносила его в места, которых он никогда не мог бы себе вообразить, и вела туда дорогой, которую он уже никогда не сумел бы повторить; много лет назад он решил, что строить планы на будущее — занятие бесполезное, а самый мудрый выход — просто плыть по течению. 4 Бобби-Шэм В самолёте, вылетевшем из Балтимора, Роберт Шэмрок подозревал, что некоторые его попутчики — несколько обильно татуированных мужчин с бритыми головами и золотыми кольцами в носу, в футболках с сатанинскими лозунгами или изображениями черепов с пылающими глазами, мужчин, у которых зубы местами были заострены напильником, а языки хирургически раздвоены, чтобы походить на змеиные, — могут оказаться не лучшими спутниками в случае какого-нибудь кризиса. Более того, он не считал себя жестоким, когда думал, что кое-кто из этой живописной компании вполне способен сам устроить кризис, во время которого все на борту погибнут эффектной смертью. Поскольку Бобби-Шэм отличался беспристрастностью, многие современные женщины тревожили его ничуть не меньше, чем мужчины. Его настораживали две красотки в чёрной коже; зелёные волосы, раскрашенные лица и контактные линзы, превращавшие глаза в зеркала, быть может, и не встревожили бы Бобби, если бы они не перешёптывались и не хихикали без умолку. Мир разительно изменился с тех времён, когда четверо амиго поддерживали друг друга в старших классах. Бобби трудно было поверить, что их с Ребеккой, Спенсером и Эрни когда-то считали такими изгоями, что подвергали остракизму. В наши дни каждый хотел быть изгоем. Многие готовы были терпеть немалые неудобства и уродовать себя, лишь бы доказать, что они и впрямь фрики. Двух пассажиров без видимых физических ограничений сопровождали, как они утверждали, собаки-помощники; первая — огромная, тихая, угрожающая немецкая овчарка, смотревшая на Бобби с той сосредоточенностью, с какой собаки обычно смотрят на миску с едой, а вторая — визгливая, безумноглазая мальтийская болонка, чья шерсть была выкрашена в бледно-голубой цвет. Единственными орешками, которые Бобби мог получить к пиву, оказались кукурузные орешки, вовсе не орешки, хотя мрачная стюардесса раз за разом уверяла, что они ничуть не меньше орешки, чем миндаль или кешью. Мысль о том, что эта поездка, вероятно, всё же приятнее, чем была бы, окажись он популярным писателем лет тридцать назад, служила ему утешением. В те времена книги продавались куда большими тиражами, чем теперь, а некоторые знаменитые романисты были фигурами почти романтическими: их узнавали и просили автографы едва ли не так же часто, как кинозвёзд. Теперь, когда все проводят значительную часть жизни, запоем глядя сериалы и фильмы, авторы бестселлеров могли зарабатывать меньше, хотя всё ещё очень хорошо, и при этом сохранять анонимность. Бобби никто не узнавал, и его это вполне устраивало. Однако в прежние времена, когда аллергия ещё не стала повальной эпидемией, он мог бы спокойно взять пакетик Planters и ледяной Heineken, не опасаясь, что посреди жевания окажется виновником внезапной смерти другого пассажира. И в те времена он меньше боялся бы столкнуться с гигантским китайским шпионским аэростатом, несущим аппаратуру слежения размером с два автобуса Greyhound; меньше тревожился бы, что самолёт собьёт дрон, направленный в один из двигателей подростком-любителем, взбешённым углеродным следом перелётов Балтимор-Индианаполис; и меньше опасался бы, что мальтийская болонка, лишь притворяющаяся собакой-помощником, внезапно вцепится ему в щиколотки, возбудит этим немецкую овчарку, та присоединится к нападению и вырвет ему горло, пока стюардесса будет втолковывать, что кукурузные орешки — это тоже орешки. Когда все эти мысли одна за другой громоздились у него в голове, Бобби, почти против собственной воли, охватывала ностальгия по миру его детства. Пожалуй, самым тяжким проклятием, под которым изнывает большинство романистов, было проклятие богатого воображения. Двигатель воображения Бобби никогда не выключался. В лучшем случае он работал вхолостую, а нередко ревел, как разогнанная Ferrari на Гран-при Франции. Драма — от сцены до страницы, в прозе или в стихах, во всех когда-либо придуманных формах — держится на напряжении, на угрозах, от простого семейного разлада до национальной катастрофы. Поэтому в собственной жизни он был склонен воображать скорее зловещие, чем благополучные повороты сюжета. И действительно: на каждый несчастный случай, произошедший в реальности, он успевал испугаться множества других бедствий, которые так и не случались. Мысль о возвращении в Мейпл-Гроув после стольких лет вызвала в сознании Бобби целый карнавал жутких видений, кружащих под музыку карусели. Это были не существа, которых он встречал в жизни, а чудовища из сотни фильмов и телешоу о ярмарках и цирках, из странствующих фантасмагорий, в вихре и блеске которых прячутся ужасные сущности со злыми намерениями, демоны за весельем. В его открыточно-идеальном родном городке не было ярмарочной площади, куда подобные зрелища приезжали бы на расписных тягачах Peterbilt и железнодорожных вагонах, суля чудеса всему миру, через который мчались. Вместо этого местные жители устраивали праздники сами. Недельная Ярмарка искусств и ремёсел в мае. Уик-энд свободы на праздник Четвёртого июля. Яблочный фестиваль в конце сентября. Люди всех вероисповеданий — и вовсе неверующие — участвовали в украшении города к Месяцу Рождества, когда шесть кварталов городского центра обводились и увивались более чем миллионом разноцветных огней и там появлялось столько приветливых эльфов, ангелов, певцов колядок и диккенсовских персонажей в костюмах, что никакой леденцовой тростью не пересчитаешь. Тысячи посетителей приезжали со всего штата, чтобы увидеть Мейпл-Гроув в его Месяц Рождества, когда казалось, будто городок застыл в лучших временах — временах мира, товарищества, доброты и изобилия. И всё же, когда самолёт пролетал над западной Пенсильванией, а Бобби, решив, что кукурузные орешки отвратительны, по одному бросал их в пустую банку из-под пива, даже рискуя оскорбить хмурую стюардессу, он не мог отделаться от чувства жути. Его мучило муторное подозрение, что он забыл — или его заставили забыть — события огромной важности; что, несмотря на всё своё открыточное совершенство, Мейпл-Гроув — место немыслимого ужаса; и что летит он навстречу собственной смерти. И тут за окнами ночь распорола сеть молний — столь яркую и сложную, что даже Роберт Шэмрок, писатель, известный своими выразительными описаниями, не сумел бы передать её как следует. А затем грянул такой гром, такой страшной силы, и самолёт так настойчиво трясло, что даже самые татуированные, проколотые, свирепого вида пассажиры вскрикивали от ужаса тонкими дрожащими голосами, будто эти крики вырывались из бледных худеньких детей. Словно треск разразившейся бури ненадолго приоткрыл дверь в запертую память Бобби, из прошлого всплыло имя — Уэйн Луис Хорнфлай. От этого имени Бобби пробрало холодом, его передёрнуло от омерзения, и на миг ему показалось, будто кишки у него превратились в жижу, — такое он испытывал лишь однажды, когда съел несвежее гуакамоле. Всё это вызвало одно только имя, потому что Бобби не мог вспомнить, кем был Уэйн Луис Хорнфлай, какие именно бесчинства он совершил и знал ли его Бобби вообще. В сознание выплыло лишь имя, тогда как всё остальное об этой зловещей фигуре продолжало оставаться под спудом, словно правда могла свести его с ума, как это часто