в его романах обычно фигурировал главный герой, который скакал по всему свету и попадал в приключения. Ребекка не была уверена, что кочевой образ жизни Бобби и впрямь служит его романам. Как-то раз он два года носился по Финляндии, Корее, Италии, островному государству Тонга, Самоа, Аргентине и Боснии, а когда роман вышел, всё действие оказалось помещено в вымышленный городок в Вермонте. Ребекка не относилась к людям, склонным объяснять чужое поведение какими-то отчаянными тайными мотивами, но иногда всё же тревожилась, что Бобби от чего-то бежит. С другой стороны, процесс создания искусства был загадочным — это она знала хорошо. И она не исключала, что для такого одарённого человека, как Бобби, чтобы хорошо писать о Вермонте, необходимо было вживую узнать Финляндию, Корею, Италию, Тонгу, Самоа, Аргентину и Боснию. — Если будешь проезжать через Калифорнию по пути из Балтимора в Атланту, — сказала она, — я бы очень хотела тебя увидеть. Уже больше двух лет прошло с тех пор, как мы виделись, и почти столько же с тех пор, как ко мне приезжали Спенсер и Эрни. Раньше мы виделись чаще. Почему мы теперь видимся не так часто, как раньше? Я скучаю по всем своим амиго. — Я тоже по тебе скучаю, Бекки. Я рад, что «Враги» сделали тебя богатой, но ещё больше рад, что с этим уже покончено. Ты лучше этого. Слушай, я пару минут назад говорил со Спенсером, и... — Ну, знаешь, может, я и не лучше этого. И вообще, совсем скоро мне будут доставаться только роли бабушек и бородавчатых ведьм. Для женщин в этом бизнесе «пожилой» возраст — это уже сорок. Как там Спенсер? — Говорит, что едет на одноколёсном велосипеде по канату над пропастью, но вряд ли это надо понимать буквально. Ему только что позвонила миссис Хернишен и сказала, что Эрни в коме. Бритта Хернишен была матерью Эрни. Эрни был четвёртым из четверых амиго, единственным, кто не уехал из Мейпл-Гроува, их родного города. — Он в окружной больнице, — сказал Бобби. Острая боль пронзила Ребекку, и она прижала ладонь к груди. Сердце у неё бешено колотилось. — Боже мой. Милый Эрни. Это ужасно. — Знаю. Эрни был лучшим из нас. — Есть, — быстро сказала она. — Лучший из нас. — Да, точно. Есть лучший из нас. Не знаю, зачем я это сказал. Это всего лишь кома. Люди выходят из комы и живут дальше. Разве нет? — Да. — Кома — ерунда. — Это всё-таки не ерунда, но не самое страшное, что может случиться. — Я вот о чём, — сказал Бобби. — Скольких людей, которые ненадолго впадали в кому, мы вообще знали? Много же, правда? — Много, — согласилась она. — Вот и мне так казалось. Но тут вот какая странность... Сидя в своём красном электромобиле и глядя на кирпичную подъездную дорожку, выложенную ёлочкой, Ребекка ждала, когда Бобби-Шэм уточнит, в чём именно эта странность насчёт комы. Когда пауза затянулась настолько, что ей уже захотелось второго завтрака — на сей раз без кейла, — она спросила: — Какая странность? — Наверное, точнее будет сказать: «необычность». — Ты у нас писатель. Я оставляю словесные дела тебе. — Необычность со всеми этими людьми, которые ненадолго впадали в кому, в том... как я ни стараюсь, я не могу назвать ни одного из них, кроме Эрни. Пока Ребекка размышляла над этой необычностью, на фигурку на капоте её машины села птица — ровно на столько, чтобы украсить её здоровенной плюхой гуано, — и тут же улетела. — Я тоже никого не могу назвать. Разве это не... — Она хотела сказать странно , что было всего лишь синонимом слова необычно , поэтому сказала: — ...загадочно? Мне ведь тоже кажется, что мы знали много людей, которые ненадолго впадали в кому, а назвать никого не могу. Хотя их разделяли три тысячи миль, они разделили одну и ту же задумчивую, почти интимную паузу, пока Бобби не сказал: — Тогда, может быть, мы ошибаемся. Может, мы вовсе не знали много людей, впадавших в кому. — Тебе не кажется странным, что у нас одно и то же заблуждение насчёт людей в коме? Спенсер сказал, как Эрни оказался в таком состоянии? Он болел? Упал с лестницы и ударился головой? — Спенсер только сказал, что Эрни в коме, в критическом состоянии. Сам Спенсер едет туда из Чикаго. Во второй половине дня он уже будет в Мейпл-Гроуве. А я через час вылетаю из Балтимора. Эрни там один и беззащитен, Бекки. Мы должны быть рядом с ним. — Один? — И ужасно беззащитен. — Но у него же есть Бритта. — Бритта Хернишен? — В голосе Бобби звучало недоверие. — Ты бы доверила ей сохранить Эрни жизнь? — Она его мать. Бобби замолчал так, словно связь прервалась. — Ради всего святого, Бобби, она профессор. Она ведёт курс о значении этики в литературе. Она жертвует уйму времени организации «Спасём аллигаторов» и другим подобным делам. — Это Мейпл-Гроув, — сказал Бобби. — И что? — Ты правда доверяешь в Мейпл-Гроуве хоть кому-то, кроме Эрни? — Что это значит? После паузы Бобби сказал: — Не знаю. — То есть не знаешь. — А ты знаешь? Она нахмурилась. — Откуда мне знать, что ты имеешь в виду, если ты сам не знаешь, что имеешь в виду? — Не знаю. Ребекка процитировала городской девиз: — Мейпл-Гроув — «идеален, как на почтовой открытке». — Правда, Бекки? После своей собственной неловкой паузы она сказала: — Именно таким я его и помню. Живописным и скучным. Теперь между их репликами повисали такие долгие паузы, что казалось, будто Бобби и сам впал там, в опасном Балтиморе, в кому. Наконец он сказал: — Насколько идеальным мог быть Мейпл-Гроув, если от одного конца города до другого были разбросаны люди в коме? Она обдумала этот вопрос так, словно размышляла над проблемой глубочайшего философского значения. — Тебе не кажется, что «разбросаны» — это гипербола, если ни ты, ни я не можем вспомнить ни одного человека в коме до Эрни? Возможно, Бобби сперва перевёл свой ответ на китайский, потом с китайского на иврит, а потом с иврита обратно на английский, прежде чем наконец произнёс: — Память — забавная штука. — Мне тут совсем не смешно. — Я о другом: разве не может быть так, что, если тебе кажется, будто что-то случилось, если это ощущение очень сильное, — значит, это могло быть правдой, даже если ты этого не помнишь? — Ты про вытесненное воспоминание? — Вытесненное или стёртое. — Кто мог стереть нам память? — Не знаю, — сказал Бобби. — Когда встретимся в Мейпл-Гроуве, попробуем это понять. — Значит, я туда еду. — Конечно едешь. Ради Эрни. Ради Спенсера. Ради меня. Ради самой себя. Четверо амиго. — Мы ведь всегда знали, что однажды снова вернёмся домой, — да? — сказала она. — Да. — Как? Откуда мы это знали? — Не знаю. — Что с нами тогда произошло? — Не знаю. — Что теперь с нами будет? — Не знаю. — Мне страшно. — Знаю. Сползая с фигурки на капоте и растекаясь по нагретому солнцем металлу, плюха гуано казалась знамением, предвестием, полным меловито-блестяще-слизистого символического смысла, хотя Ребекка не могла этот смысл истолковать. За время съёмок «Врагов» её пять раз номинировали на «Эмми», и дважды она побеждала, поэтому у Ребекки была та особая разновидность уверенности в себе, которая приходит ещё и к честолюбивым продавцам автомобилей, когда они заключают достаточно сделок, чтобы получить табличку с маленьким золотым рулём и звание «Сотрудник месяца», или к агенту по недвижимости, которого так же чествуют на полугодовом банкете агентства в Golden Corral. И вот теперь она зачерпнула из этого источника уверенности, стараясь смыть страх, просачивавшийся в неё, как жижа из лопнувшей канализационной трубы, и сказала: — Бояться нечего. Нам нечего бояться, кроме самого страха. Из Балтимора Бобби-Шэм ответил: — Уверен, ты права, хотя... — Хотя что? — Хотя именно это сказала блондинка с короткой стрижкой пикси. — Какая ещё блондинка с пикси? — По-моему, у неё даже имени не было. В «Визге, и снова визге» она сказала ту же самую фразу как раз перед тем, как Джудифейс распилил ей голову бензопилой надвое. — А. Да. Она. Это была первая сцена. В сценарии она называлась просто «Жертва номер один». — Ну, — сказал Бобби, — биографии у неё не было, будущего тоже, так что имя было бы излишеством. Мы со Спенсером остановились в мотор-отеле «Раскидистые дубы». Там хорошо. Четыре звезды. Тебе могли бы забронировать номер на имя кого-нибудь менее знаменитого, чем ты. — Необязательно. Пусть Мод забронирует мне номер на своё имя и своей картой. Мод Пакит была её личной помощницей. — Я буду там к вечеру, а то и раньше. — Люблю тебя, амиго. — И я тебя люблю, Бобби. — Давайте сделаем это ради Эрни, — сказал он. — Ради Эрни, mi amigo, — сказала она. Она не хотела возвращаться домой, потому что это уже не было домом. Её невнимательная мать переехала в Майами. Дедушка и бабушка, вырастившие её, Чарли и Рут, удалились на покой в Палм-Спрингс. В Мейпл-Гроуве она всегда была чужой. Сам город не вызывал в ней даже слабого прилива ностальгии. Напротив, какая-то интуитивная настороженность, рождённая тёмным знанием, глубоко похороненным в её подсознании, всякий раз отговаривала её от поездки туда, стоило ей подумать о возвращении хотя бы ради встречи с Эрни, — поэтому Эрни всегда приезжал к ней сам. Неизбежно Ребекка вспомнила Томаса Вулфа, автора «Домой возврата нет» — увесистого тома, который в 1940 году обрушился на ничего не подозревавшую публику и сразу же был объявлен классикой американской литературы. Один знакомый Ребекки, кинорежиссёр с множеством хитов за плечами, девять лет пытался экранизировать этот роман — почти столько же, сколько безуспешно пытался затащить в постель саму Ребекку. Хотя его восемь раз номинировали на «Оскар» и трижды он его получал, он так и не сумел выбить проекту зелёный свет ни в одной студии и вообще не смог найти финансирование: ни тогда, когда у него был сценарий, точно следовавший роману, ни тогда, когда он переосмыслил книгу как рок-н-ролльный мюзикл, ни тогда, когда придумал придать истории научно-фантастический оттенок, ни даже тогда, когда ввёл в неё жуткую параллельную линию о зомби, пожирающих человеческую плоть. Название оказалось ещё более пророчески точным, чем мог предположить сам писатель: домой возврата нет — и даже фильм о том, что домой возврата нет, снять нельзя. И всё же Ребекка собиралась попробовать вернуться домо