Пока Лоретта и Франклин занимались делами, я вернулась в свои апартаменты на втором этаже, которые уже видела во время экскурсии. Гостиная, спальня, ванная и гардеробная — всё это показалось мне ещё просторнее, чем при первом осмотре. На кровати лежала раскрытая сумка с моим скромным гардеробом — остальное должны были в течение ближайшей недели-другой прислать Марджори Мерримен и Джованни Леоне. Я разложила вещи по ящикам комода, в том числе длинную ночную рубашку из мягкой ткани, но при этом достаточно закрытую.

Некоторое время я сидела в гостиной, любуясь мебелью. Я испытала диван, кресла, боковые стулья с прямыми спинками — всё оказалось удобным. Ничто в комнате не выражало меня, но я не возражала. Мне ещё никогда не доводилось жить в комнате, куда можно войти и сразу увидеть что-то, словно заявляющее: Это комната Алиды. Если бы мне позволили всё здесь изменить, я бы не имела ни малейшего понятия, что делать. Да и кто я, в конце концов, если не хорошо запомненные книги да хорошо забытые воспоминания?

Я прикрыла глаза, чтобы немного передохнуть, и увидела Капитана, сидящего на моём диване рядом с альбиносом с длинными белыми волосами. Розовоглазый альбинос внимательно слушал, кивая.

Я так и взвилась из кресла. Видение было столь отчётливым, что я почти ожидала обнаружить нежеланных гостей. Но я была одна. Должно быть, на минуту задремала. Маленький дневной кошмар. Не более.

Из двух окон открывался вид на задние сады, занимавшие, вероятно, две трети владения, а между ними была французская дверь. Я вышла на балкон и стала слушать, как поют птицы в перечных деревьях. Мне были видны фонтаны и извилистые дорожки, статуи и маленький павильон, а дальше — бунгало в конце поместья. В карнавале я всегда жила на уровне земли. Когда мы с Капитаном путешествовали и останавливались в мотелях, он снимал нам номера на первом этаже, даже если у здания был второй, словно считал разумным всегда иметь возможность быстро уйти. И вот, стоя там, я вдруг ощутила нечто странное. Когда за спиной у меня была лишь стена, вокруг — тёплый солнечный свет, а между мной и известняковой террасой в двадцати футах внизу — только пустой воздух, я чувствовала покой, будто принадлежала этому месту больше, чем любому другому в «Брэме». Если бы я взобралась на балюстраду и шагнула в пустоту, оказалась бы я наконец в своей стихии? Это была не просто мысль, но и порыв. Я, разумеется, не помышляла о самоубийстве, которое есть поступок гнуснейший, эгоистичный и кощунственный. Нет, мне казалось, что, если бы я лучше понимала саму себя, я могла бы шагнуть вперёд — к свободе, превосходящей самые заветные мои мечты. Как я вас предупреждала, ощущение это было странное, и оно быстро прошло.

Чтобы должным образом рассадить детей и потому, что Лоретта и Франклин часто ложились рано, чтобы успевать к вызовам на студию, ужинали здесь в половине шестого. Освежившись к пяти часам, я увидела возможность познакомиться с поваром, мистером Луиджи Латтуадой, который к тому времени наверняка уже хлопотал на кухне. От моих комнат до чёрной лестницы было всего несколько шагов. Едва я открыла дверь на лестницу, чтобы спуститься, как навстречу мне поднялась такая волна чудесных запахов, что у меня потекли слюнки. Мы поздно завтракали в отеле «Беверли-Хиллз», но день выдался настолько хлопотным, что пообедать мы не успели. По этой вертикальной шахте доносился звон посуды, и я поспешила вниз — знакомиться с волшебником, способным творить подобные ароматы.

Сочетание имени Луиджи и фамилии Латтуада навело меня на мысль, что повар окажется таким же итальянцем, как Энрико Карузо или даже Этторе Боярди, возможно самым знаменитым итальянцем в Америке с тех пор, как почти три года назад он выпустил свои невероятно популярные макароны в банках под брендом Chef Boyardee. Однако над дымящимися кастрюлями и шипящими сковородами распоряжался высокий широкоплечий господин, красивый, как сам мистер Дюк Эллингтон, композитор и руководитель оркестра, чья музыка звучала по радио и чью фотографию я видела в журнале. Я извинилась за вторжение и объяснила, что ищу мистера Латтуаду, о чьей кухне слышала столько хорошего. Он сказал:

— Как бы неправдоподобно это ни звучало, я и есть тот самый многохвальный Латтуада, прежде живший в Милане и Генуе. А вы, должно быть, принцесса Алида, о которой тоже слышишь одно только хорошее.

— О, я вовсе не принцесса, а всего лишь простолюдинка, каким-то образом свалившаяся через каминную трубу прямо в рай. Если вы не возражаете, что я спрошу: откуда у вас такой акцент? Вы совсем не звучите как итальянец.