— Тогда это было больно. Сокрушительно больно. Но дело было в 1919 году, много лет назад. Боль почти уходит, когда у тебя за плечами достаточно лет, чтобы вдоволь поразмышлять над нелепостью случившегося.

Пока она протирала зеркало над туалетным столиком и раковину под ним, она перенесла меня своим рассказом в Бостон, где жила в 1919 году.

Хармони было двадцать. Она была талантливой пианисткой и играла для покупателей в лучшем универмаге города.

— А ещё за год до сухого закона я исполняла более живую музыку в ночном клубе. В те времена не так уж много женщин решились бы на подобное, но во мне жила мечтательность, которую некоторые называли бесовщиной. Я рассчитывала устроиться в один из танцевальных оркестров, которые добивались успеха по мере того, как джаз становился всё популярнее.

15 января 1919 года, в среду, Хармони праздновала своё двадцатилетие: взяла выходной в универмаге, чтобы подольше пообедать с родителями в ресторане делового квартала Бостона. Чуть позже полудня в компании «Пьюрити Дистиллинг» взорвался железный резервуар высотой в пятьдесят футов. Людей поблизости убило осколками, но это была лишь первая волна смерти и разрушения. Хармони инстинктивно бросилась бежать, однако её мать и отец остановились и обернулись назад.

— Когда я поняла, что их рядом нет, — сказала она, прервав уборку и уставившись в зеркало туалетного столика, — я остановилась, повернулась и закричала им, чтобы бежали. Взрывом убило водителя развозного фургона «Пьюрити», и тот Ford, оставшись без управления, нёсся по улице; он пронёсся мимо моих родителей, но сворачивал в мою сторону. Дальше за грузовиком, выше по улице, происходило что-то странное, но я не могла осмыслить то, что видела, — а грузовик был моей первой заботой. Я уже миновала пожарную часть, когда обернулась, и тут юркнула в служебный проход между двумя следующими зданиями. Грузовик промчался мимо и во что-то врезался, так что дальше бежать мне уже не требовалось, но паника не отпускала меня из-за лошадей, из-за кричащих лошадей.

Она умолкла. Хотя взгляд её по-прежнему был устремлён в зеркало, я подозревала, что собственного отражения она не видит.

— Лошади кричали. Тогда по улицам ещё ездили конные повозки, — сказала она. — Не так уж много: большей частью они принадлежали тем предприятиям, которые не желали тратиться на моторизацию. Это ужасный звук — ужас беспомощных животных. Я решила, что их напугал взрыв, только взрыв, — и всё же не вернулась. Должно быть, где-то очень глубоко я уже начала понимать, что означает то странное, что я увидела выше по улице, что именно надвигается. На трёхэтажном доме справа от меня была пожарная лестница, зигзагом уходившая вверх, и я в панике полезла по ней до самого верха.

Рассказ Хармони о потопе был краток, но ярок. Из разорвавшегося резервуара хлынуло два миллиона галлонов патоки. Говорили, что приливная волна была не менее пятнадцати футов высотой и обладала мощью товарного поезда. Несколько зданий захлестнуло этим валом. Несколько пожарных оказались в ловушке и были погребены в липкой жиже. Двадцать один человек погиб, сорок получили тяжёлые увечья.

— Моих мать и отца сбило с ног, понесло вниз по улице и швырнуло в здание пожарной части. Они погибли. Кричащие лошади, кричащие люди — и сквозь всё это сладкий запах патоки, такой густой, что почти невозможно было вдохнуть.

Хармони отвернулась от зеркала и посмотрела на меня.

— Поскольку владельцы «Пьюрити» полагали, что сухой закон скоро пройдёт и их вложения ничего не будут стоить, они откладывали ремонт резервуара. Можно сказать, что моих родителей убила «Пьюрити», а можно даже сказать, что их убил сухой закон, но как ни посмотри, Бог тут был ни при чём. Это была неудача. И именно другие люди своими решениями и поступками создают нам нашу плохую удачу — и хорошую тоже. Моей удачей оказался тот потерявший управление грузовик «Пьюрити», который выгнал меня с пути волны, — и это тоже случилось из-за отложенного ремонта и угрозы надвигающегося сухого закона. Что ты обо всём этом думаешь, Алида?

Я стояла в дверях ванной, оглушённая двойным ударом — трагедии и абсурда.

— Не знаю. То есть это так… так ужасно. Как это вообще может что-то значить?

— Но значит, — сказала она. — Всё исполнено смысла. Всё. Даже смерть в патоке, как бы глупо это ни звучало. Просто всё это словно сказано нам на языке, которого мы не знаем, и нам приходится как-то переводить это, разгадывать по одному слову тут, по одному слову там.

Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула.